На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Славянское братство  
Версия для печати

Взыскание правды

Заботясь о новых поколениях славистов

Явления культуры менее всего подобны раз и навсегда застывшим монолитам. В культуре – национальной ли, мировой - те или иные ее пласты именно являются: впервые являются, либо вновь громко заявляют о себе после времен забвения, либо, наоборот, отступают в тень, уступают место иным объектам общественного внимания. В такой  чреде культурных явлений, в их историческом движении есть, конечно, своя строгая, но и справедливая закономерность: ничто не вызревает тут раньше срока, ничто не в состоянии прорваться в обход духовного спроса.

Так – на наших глазах, на протяжении послевоенных десятилетий – происходило и происходит с одним из подобных явлений, ставшим на череду всеобщего внимания,– с древнерусской культурой, в том числе с письменностью Древней Руси.

Великая Отечественная война не случайно взята единицей отсчета. Огнем прожгло тогда нашу культурную почву до самых ее глубинных корней. В испытаниях битв и разлук не могли не вспомниться – имя женщины, плачущей на городской стене по ушедшему в поход мужу; или имя полководца, предрекшего столетия назад, что пришедший к нам с мечом от меча и погибнет; или имя гражданина, призвавшего своих земляков к бескорыстному пожертвованию личного добра для нужд освободительной борьбы...

Как бы в благодарность за очевидную духовную помощь страна в первые же послевоенные годы не оставила без призора искалеченные памятники нашей изначальной культуры. Общеизвестен масштаб реставрационных работ в том же Новгороде или Пскове, Киеве или Чернигове. Настало время и для памятников письменности – исторических, собственно литературных. Их все чаще издавали – и не только в академических томах, но и в вузовских хрестоматиях или отдельными, рассчитанными на широкую аудиторию выпусками. Замелькали названия научных исследований, учебных пособий, монографических трудов, посвященных отдельным писателям и произведениям Древней Руси. Пусть пока и научные труды, и сами издания памятников выходили, как правило, малыми тиражами, распространялись в сравнительно узком кругу филологов и историков. Общественный интерес тем не менее зримо прибывал. Происходил не только ощутимый прирост знаний, возникала совершенно особая атмосфера волнения и бескорыстной влюбленности, без чего ни одно явление культуры никогда не способно возродиться к новой жизни. Мало одного знания, необходимо еще и любознание, лишь тогда начинают распахиваться самые дальние дали культурного прошлого. То, что людям новых поколений со стороны могло казаться ненужным для современных целеустремлений, просто-напросто скучным, вдруг ошеломляло своими великими смыслами, непоблекшей загадочной красотой.

Начал уступать свои позиции и упрощенно-схематический подход к истории собственной литературы, по которому, например, едва ли не единственным древнерусским памятником, достойным преимущественного внимания и изучения, представлялось «Слово о полку Игореве». Что ж, можно и сегодня сказать, что «Слову» во всей нашей древнерусской литературе принадлежит, в известном смысле, место исключительное. Как, допустим, Пушкину в литературе новой. Но ведь это не значит, что нет у нас Толстого и Достоевского, Лермонтова и Есенина. Так и «Слово» не может закрыть от нас других великих имен и проблем древнерусской письменности.

Наступил час, когда литературный спрос начал заметно пересиливать предложение. До сих пор на памяти эпизод, когда одним из очередных выпусков «Библиотеки всемирной литературы» стал «Изборник» – однотомник произведений древнерусской литературы в переводах на русский язык. В книжных подворотнях «Изборник» тут же сделался предметом сложных обменов и перепродаж. В некотором роде это было даже неожиданностью. Ведь выходили и до него многие отдельно издаваемые литературные памятники, и некоторые из них довольно подолгу пролеживали на магазинных полках. Секрет прост: «Изборник» был «двуязычным», следовательно, его аудитория резко раздвигалась за счет читателей, не владеющих старославянским языком. (К проблеме «языкового барьера», в известном отношении мнимой и искусственной, вернусь ниже.)

 

Появление «Изборника» стало своего рода вехой, означавшей, что в современном явлении древнерусской литературы закончился целый период. Как бы его условно ни именовать – порой подготовительных усилий, внутреннего собирания?– но этот период «Изборник» отделил отчетливой чертой от того, которому следовало теперь наступить.

Есть логика в том, что именно издательство «Художественная литература», выпустившее в свет «Изборник», в 1978 году предприняло новый, неизмеримо более значительный по своим просветительским масштабам почин – издание серии «Памятники литературы Древней Руси».

О монументальности общего замысла допустимо судить по его воплощенной части. Уже сегодня очевидно, что перед нами явление того же масштаба, просветительской значимости, как выходящий сейчас многотомный «Словарь русского языка XI–XVII вв.», или «Эти-мологический словарь русского языка», или «Этимологический словарь славянских языков», или, наконец, продолжаемое уже в течение почти полутора веков издание «Полного собрания русских летописей».

«Памятники...» публикуются в полных своих объемах, а не в виде более или менее мелких фрагментов, как по необходимости принято в хрестоматиях. (Исключение составляют лишь отрывки из летописей, хотя и тут соблюден принцип внутренней исчерпанности темы, так что читатель знакомится не с пестрыми подборками летописных статей, а с целыми «малыми летописями», например Галицко-Волынской в третьем выпуске и т. д.)

Такая встреча по-настоящему волнует, требует самой серьезной читательской сосредоточенности. Каждый читающий тут как бы выходит для собеседования один на один с целым сонмом судеб, событий, проверяется его подготовленность к такой встрече, его способность пережить и понять, не просто обозреть застывшую лаву древней письменности, но, по словам поэта, на каждый звук ее призывный отзывной песней отвечать.

     В мир древнерусской литературы войти не просто. Неподготовленного этот мир может и не принять сразу. Тот, для кого чтение есть привычка выходить из круга жизненных реалий во вторичную действительность вымысла, того встреча с древнерусской литературой, пожалуй, и обескуражит. Потому хотя бы, что эта литература почти не знала, что такое вымысел. Для ее целей и задач вымысел оказывался чем-то избыточным, она не могла позволить себе такой роскоши. В центре внимания постоянно пребывал живой исторический человек, взятый во всей сложности его отношения к миру.

Естественно, такая литература, с такими задачами и полномочиями, не могла появиться вдруг, на пустом месте. Ей обязательно должна предшествовать некая пра-литература, причем не со стороны, не напрокат взятая. Была ли та пра-литература дописьменной, устной словесностью? Или из ее нам неведомых буквенных знаков, как из семян, сгнивших в почве, возросли колосья кириллицы и глаголицы? Не здесь об этом гадать и судить. Очевидно лишь, что некий пролог был. Впрочем, одно доказательство, так сказать, от противного стоит привести. Ведь не можем мы, живя ближе к концу XX века, сказать, что древнерусская литература к какому-то определенному сроку завершилась. Есть условная дата ее «финала» – XVII столетие. Но это не дата смерти. Стародавняя литература – наша живая современница, полноправная участница духовных событий, происходящих сегодня и, будем надеяться, завтра. Точно так же только условным можно считать рубеж «нарождения» этой литературы. В тех или иных началах, проявлениях и жанрах она здравствовала и «до». Без этого не предстал бы нам феномен литературы, вполне зрелой и взрослой уже в XI веке.

Возьмем хотя бы одно писательское имя той эпохи – имя Нестора. Это был характернейший представитель зрелой письменности, разнообразно опытный, разносторонне одаренный. Большинству из нас он известен как летописец, историк. Но мало того, что родную историю Нестор умел преподнести чисто по-писательски, в живых и образных картинах. Этот мастер не менее блестяще работал и в другом жанре – житийно-биографического повествования, о чем мы имеем возможность судить по его «Чтению о Борисе и Глебе» и помещенном в первом выпуске «Памятников...» «Житии Феодосия Печерского». Один из самых выразительных эпизодов второго жития – неколебимое стояние Феодосия за правду перед сильными мира сего. Нестор рассказывает, как своими братьями был изгнан из Киева князь Изяслав. Феодосий отправил одному из гонителей обличительное письмо. «Когда же прочел князь это послание, то пришел в ярость и, словно лев, рыкнув на праведного, швырнул письмо его на землю. И тогда облетела всех весть, что грозит блаженному заточение... И многие из приходивших к нему бояр говорили о княжеском гневе и умоляли не противиться князю... Услышав речи о своем заточении, блаженный воспрянул духом и сказал: «Это очень радует меня, братья, ибо ничто мне не мило в этой жизни: разве тревожит меня, что лишусь я благоденствия и богатства? Или опечалит меня разлука с детьми и утрата сел моих? Ничего из этого не принес я с собой в мир сей: нагими рождаемся, так подобает нам нагими же и уйти из мира сего. Поэтому готов я принять смерть». И с тех пор по-прежнему обличал братоненавидение князя...»

Такое вот бесстрашное стояние древнерусского человека за правду – до смерти – не просто одна из излюбленных тем тогдашней литературы. Взыскание правды, вопрошание истины становится смыслом существования самой письменности как таковой, ибо если письменность занимается не этим, а чем-то иным, то зачем же она? – только с такой категоричностью и мог стоять тогда вопрос.

«Взыскание правды» – так можно, пожалуй, обозначить девиз нашей изначальной литературы. Но она не только взыскует, она и находит искомое, и громко исповедует свою истину, безоглядно ее отстаивает. В «Повести временных лет» содержится рассказ, ставший уже хрестоматийным, об испытании великим князем Владимиром различных вер, в итоге которого русские, придирчиво рассмотрев и отвергнув предложения иудеев, мусульман и католиков, предпочли веру «греческую», то есть православие. Испытание испытанию рознь. Какое громадное расстояние прошла русская действительность и с нею вместе литература от этого наивного, почти улыбкой лучащегося рассказа до «Сказания об убиении в Орде князя Михаила Черниговского и его боярина Феодора»! Тут ведь, в «Сказании...», тоже запечатлено испытание веры и правды. Но уже без тени улыбки, потому что пришло для русской жизни и для отражающего ее слова испытание огненное. «И вот дошли они до того места, где были сложены горящие костры по обеим сторонам пути. И все поганые проходили через огонь и кланялись солнцу и идолам... Михаил же сказал Феодору: «Нельзя нам поклоняться тому, чему они поклоняются». Тогда волхвы, оставив Михаила и Феодора на том месте, куда привели их, пошли и сказали царю: «Михаил повеления твоего, царь, не слушает: через огонь не идет и богам твоим не кланяется, говорит, что не подобает христианам проходить через огонь и поклоняться ничему сотворенному, солнцу и идолам...»

Испытанием истины было и знаменитое «Слово о Законе и Благодати» митрополита Илариона – ярчайший памятник зрелости и самостоятельности русской философской и исторической мысли в эпоху средневековья. «Прежде закон,– размышлял Иларион, заглядывая в глубь истории, во времена ветхозаветного законничества, – потом благодать: прежде тень, потом истина». Тут была мысль, что человечество не стоит на месте, что оно взрослеет, что застою и косности противостоят рост самосознания, поиск духовного совершенства. «Закон бо предтечя бе и слуга благодати и истине; истина же и благодать слуга будущему веку, жизни нетленной». Жизнь не может удовольствоваться вчерашними узаконениями, но и сегодня истина открыта человеку не вполне, значит, нельзя успокаиваться, нельзя, довольствуясь сегодняшним, кичиться перед вчерашним, нужно устремляться к истине превечной. Иларион, может быть, как никто из его русских современников, чувствовал масштабность движения истории, ее поступательность, необходимость смелых перемен в области духа, когда невозможно больше вливать новое вино в обветшавшие, прохудившиеся сосуды.

А разве не испытывается правда, причем самым строжайшим образом, в «Слове о полку Игореве»? Что такое знаменитое «Золотое слово» Святослава как не голос национальной совести, призыв к самоочищению, освобождению от политического эгоизма. Много охотников «себе славы искати», преуспевать в усобничестве. Можно разделить дедову славу на части, разделили уже, но нельзя правду на части поделить. И об этом автор «Слова» говорит совершенно нелицеприятно, обращаясь поименно к каждому из великих и сильных князей русских. Любуясь ораторской выразительностью «Золотого слова», мы иногда забываем, что оно требовало от произносившего его человека незаурядной отваги, гражданского мужества, может быть, даже политического риска. Но он был настоящим воином Правды.

Жизненные обстоятельства сменяют друг друга, времена неблагоприятные чередуются с мирными, но никогда не ослабевает накал правдоискательства, присущий древнерусской литературе. И чем неутешительнее времена, тем сильнее томление по истине, по «совершенному человеку». Серапион Владимирский, говоривший свои очистительные проповеди в самые темные часы чужеземного ига, иногда просто поражает бескомпромиссностью своих нравственных приговоров. Буря обезобразила родную землю. Но в чем или в ком искать причину происшедшего? Только ли в алчности и жестокости поработителей? Или же корень зла нужно сперва выкорчевать в самих себе? «Даже язычники, божьего слова не зная, не клевещут, не крадут, не зарятся на чужое,– говорит Серапион своим соотечественникам,– никакой неверный не продаст своего брата, но если кого-то постигнет беда – выкупят его и на жизнь дадут ему, а то, что найдут на торгу,– всем покажут; мы же считаем себя православными, во имя божье крещенными и, заповедь божью зная, неправды всегда преисполнены, и зависти, и немилосердья: братии своих мы грабим и убиваем, язычникам их продаем; доносами, завистью, если бы можно, так съели б друг друга...»

Не поразительно ли! Во времена, когда русский человек, казалось бы, должен был предельно ожесточиться против чужеземцев, Серапион вслух говорит, что надо и у них, у «поганых» учиться правде человеческих отношений. Вот какой силы достигало тогда врачующее душу покаянное чувство. Напряженнейшее переживание общей беды выжигало из литературы саму возможность внутренне расслабиться, растратить себя на темы в той или иной мере развлекательные, к примеру, на воспевание воинских и авантюрных приключений, любовных утех. Последнее, конечно, не значит, что любовь мужчины и женщины как тема отсутствовала в тогдашней литературе.

     Нет, выразительнейшие образы такой любви мы видим на всем многовековом пространстве древнерусской письменности; вспомним Ярославну и князя Игоря или героев «Повести о разорении Рязани Батыем» князя Федора Юрьевича, отказавшегося выдать хану свою жену «на блуд» и за это убитого, и его супругу княгиню Евпраксию, которая, узнав о гибели мужа, сама бросилась с сыном в руках из высокого теремного окна и разбилась до смерти; или вспомним проникновенный, до сердца трогающий надгробный плач великой московской княгини Евдокии по своему покойному мужу Дмитрию Ивановичу Донскому; или неколебимую супружескую преданность друг другу Петра и Февронии Муромских; или, наконец, незабвенную протопопицу Марковну, готовую идти за своим Петровичем (Аввакумом) «до самыя смерти!». В такой любви мы не найдем обожествления женщины, превращения ее в предмет рыцарского или поэтического культа, но не увидим и уничижения женщины, становящейся объектом анекдотов в кругу подвыпивших ерников. Иную меру для понимания «мирской» любви учреждает древнерусский писатель: любовь как связующая сила, которою держится семья, держится земля. И в дни мира, и в дни воинского ненастья.

Для того чтобы глубже прочувствовать всю трагическую исключительность состояния, в котором оказалась в эпоху ига Русь и ее культура, полезно вспомнить, что в эту же эпоху на Западе создавали свои произведения, пронизанные совсем иным мироощущением, Петрарка, Боккаччо, Чосер. О Рыцаре, одном из героев «Кентерберийских рассказов», Чосер говорит:

На орденских пирахон восседал

Вверху стола,был гостем в замкахпрусских,

Ходил он наЛитву, ходил на русских...

Красноречивая подробность! Русь изнывала от ран, нанесенных ей Ордой. Русь истощила наступательный пыл Орды, готовой было покорить всю Европу. А в это время рыцарь-европеец выхваляется тем, что и он «ходил на русских».

Или еще сопоставление. Культ возвышенной любви к даме сердца, утвержденный в европейской литературе Данте и Петраркой, вовсе не похож на то чисто плотское восприятие любви-приключения, которое свойственно героям Чосера или Боккаччо. Петрарка еще во многом по-средневековому возвышен. Ему присуще драматическое переживание политических усобиц, он с горечью пишет о падении нравов, об «ухудшении времен». Кругозор Петрарки не ограничен одной Италией. Великий гуманист готов обратить внимание и на «бедствия скифов». Но как же своеобразно его осмысление этих бедствий! «Откуда недавно морем годовые запасы хлеба везли в Венецию, оттуда идут корабли, груженные рабами, коих продают несчастные родители, голодом понуждаемые. Диковинного вида толпа мужчин и женщин наводнила скифскими мордами прекрасный город подобно тому, как прозрачную воду мутит неистовый поток. И коли не нравилась бы толпа сия покупателям более, чем мне, коли не услаждала их взоры более, чем мои, не наполнял бы мерзкий народ узкие улицы, не поражал бы привыкших к красивым лицам приезжих, а в своей Скифии, вместе с Голодом, тощим и бледным, в покрытом каменьями поле, где помещает его Назон, по сей день рвал бы ногтями и зубами скудные травы». Эстетическое чувство возвышенного Петрарки возмущено «скифскими мордами». Подобные откровения заставляют задуматься о многом. Прежде всего об ограниченности самого гуманистического сознания, брезгливо-высокомерного по отношению к «мерзкому народу», уподобляемому стаду животных.

Конечно, нельзя закрывать глаза на то, что в мировосприятии средневекового человека противоположение «своего» и «чужого», «верного» и «неверного» было чрезвычайно устойчивым, немало тому примеров найдем мы и в древнерусской литературе. Но на вершинах правдоискания это жизненное противоречие одолевалось. И тогда русский человек писал: «Аще ли видиши нага или голодна или зимою или бедою одержима, аще ли ти будет жидовин, или сарацин, или болгарин, или еретик, или латинянин, или от всех поганых – всякого помилуй и от беды избави, яже можеши, и мзды от бога не лишен будешь. Бог бо и сам ныне поганыя набдит, яко же и кре-стьяны, поганым же иноверцем в сем веце попечение от Бога, а в будущем же чюжи будут добрыя детели».

Слова эти принадлежат все тому же Феодосию Печерскому, который, как рассказывает о нем Нестор, еще и такой обычай имел: «нередко вставал ночью и тайно уходил к евреям, спорил с ними о Христе, укорял их, и этим им досаждая, и называя их отступниками и беззаконниками, и ожидая, что после проповеди о Христе он будет ими убит». Казалось бы, один и тот же человек совершает поступки, противоречащие один другому. Милосердие, готовность прийти на помощь чужому несовместимы с идейной враждой. Но на деле, в жизни было иначе. Ни на шаг не отступаясь от своих убеждений, человек – во имя этих же самых убеждений – готов был подняться выше любых обид, сбросив с себя груз неприязни, недоверия. Тут же, с чувством преодоленного препятствия, он вступал в область милосердия, и отсюда, с головокружительной высоты, виделось ему, что нет окончательно погибших людей, что, как бы ни ожесточился человек, близкий ли, чужой, нельзя не протянуть ему руку для поддержки, в надежде на его духовное исцеление.

Тогда и «чюжи будут добрыя детели».

Хрестоматийное высказывание Феодосия я намеренно привожу здесь в древнерусском подлиннике, смысл его прозрачен, несмотря на присутствие слов, которые надо бы пояснить читателю, совсем незнакомому с нашим первоначальным литературным языком. Впрочем, такого человека среди людей, владеющих русским, мы, пожалуй, и не найдем. Потому хотя бы, что подавляющая часть лексического запаса старославянского языка, а затем и древнерусского является и по сей день законным достоянием нашего литературного обихода. Конечно, многие слова отсеялись либо переменили свои значения, определенные видоизменения произошли за века в грамматическом строе нашей речи. Часть словарного запаса и грамматических форм, утраченных, допустим, в современном русском, сохраняется в украинском и белорусском, и наоборот. Так что мы не ошибемся, если будем считать, что язык Пушкина, Шевченко и Купалы, с одной стороны, и язык Владимира Мономаха, Епифания Премудрого и Аввакума – с другой, есть наш единый, движущийся и обогащающийся в своем историческом развитии, свидетельствующий о все новых и новых своих возможностях язык восточнославянской общности.

Но законный вопрос: почему же тогда возникает проблема перевода? Вот тут мне бы и хотелось – на свой страх и риск – сказать вещь еретическую: проблема эта – мнимая. Да, да, мнимая. Не может быть, чтобы коренной москвич не смог без переводчика поговорить с коренным жителем Полтавы или Полоцка и чтобы они все втроем не смогли, помогая и подсказывая друг другу, прочитать и понять Аввакума Петрова, или Франциска Скорину, или

Григория Сковороду. Ведь поем же мы все за одним столом вперемешку русские, украинские и белорусские песни, слушаем древнерусские песнопения в исполнении капеллы имени Александра Юрлова. И не нуждаемся при том ни в каких посредниках-толмачах.

Это, конечно, не значит, что старославянский  и древнерусский языки нет необходимости изучать и постигать специально. Очень даже нужно, как нужно, допустим, и в Даля почаще заглядывать. Так что и переводы сегодня нужны, хотя бы на время, пока мы с их помощью (а иногда и вопреки их «помощи», там, где переводы фальшивят или не доверяют нашим языковым способностям) не вживемся в древнерусскую языковую стихию вполне. Переводы эти – не от богатства, а от бедности. Но ведь не доживем же мы, надеюсь, до времен, когда понадобится переводить Ломоносова и Державина. Или когда сочинением иноземца почудится нам пушкинский «Пророк», и мы откажемся разуметь, что значат сии загадочные «персты», «зеницы», «уста», «десница», «глагол»...

Изучая древнерусскую литературу, мы будем тем самым изучать и богатейшие оружейные палаты родной своей речи. Такое изучение, кстати, неплохо бы начинать измлада. Ведь сколько существует у нас в стране спецшкол самых различных профилей, но очень я удивлюсь, если имеется хоть одна, где бы дети учились читать в подлиннике «Повесть временных лет» или «Задонщину». Можно подумать, что нам нет нужды заботиться о новых поколениях славистов, просто образованных людей, способных одинаково свободно читать издания, выходящие в Белграде или Братиславе, Софии или Кракове, Минске или Харькове. Но такой свободой восприятия вполне может обладать лишь человек, начинающий, как говорится, от Кирилла и Мефодия.

Наша встреча с древнерусской культурой и письменностью знаменательна. Не антикварное любопытство, не интеллектуальная тепло-хладная всеядность стали для нее поводом. Встреча эта все более осознается как жизненная необходимость, как обретение одной из духовных опор, без которых невозможно дальнейшее существование и нашей современной литературы.

1982

Юрий Лощиц


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"