На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Славянское братство  
Версия для печати

Житие – реконструкция – биография

О Кирилло-Мефодиевском наследии

Дни славянской письменности и культуры в нынешнем мае, как и прежде, шествуют своей чередой. Не миновали они и Томска, одного из старейших городов Сибири. 17 мая в Администрации Томской области открылись XXVI Духовно-исторические чтения памяти святых первоучителей Кирилла и Мефодия. Участвовать в них был приглашён лауреат Патриаршей премии, писатель Ю.М.Лощиц.

От редакции

 

Когда мы говорим о том, что же именно святые равноапостольные братья Кирилл и Мефодий завещали славянству – а, как позже уточнилось, в особой степени русскому миру, – то всё чаще в последние десятилетия употребляем обязывающее слово «наследие». Оно звучит не только в научной среде, но и во всё более широком кругу слушающих и разумеющих, учащих и учащихся. Откроем хотя бы Интернет, и на целом ряде его страниц обнаружим названия современных учебников старославянского языка. Значит, на них есть спрос, есть жажда, есть сильный порыв именно к этой области познания.

Сам я изучал когда-то, в конце пятидесятых, старославянский по знаменитому учебнику Афанасия Матвеевича Селищева. Это был замечательный учебник выдающегося отечественного учёного, который начинал освоение древних и новых славянских языков ещё до революции. Но – единственный на ту пору учебник, почти недоступный для начинающих студентов-филологов. Не столько потому недоступный, что за ним возникали очереди в читалках. Но больше потому, что он для нас оказывался пищей почти неперевариваемой. Думаю, и нашим педагогам далеко не всегда удавалось усваивать Селищева достаточно глубоко. В течение полугода мы занимались исключительно тем, что вслух или про себя склоняли – существительные, местоимения, прилагательные. Или спрягали глаголы. От имперфекта уходили в дебри аориста, перфекта, двойственного числа или такой непростой конструкции как дательный самостоятельный. Мы упорно, до внутреннего отупения всё склоняли и спрягали, спрягали и опять склоняли. И совершенно не получалось при этом ничего запоминать. Ну, да: «добр, добра, добру, добр, добром, добре… Но кто там добр, кому, для кого он добр-то? Мы почти не читали текстов, написанных на этом зануднейшем старославянском, хотя они у Селищева, оказывается, имелись. Не в большом числе, но имелись. Но нас к ним, догадываюсь, вполне намеренно не подпускали, потому что это были… небольшие отрывки из Евангелия… Кое-как зазубривали мы билеты, далеко не всегда с первого захода получали зачёты и вываливались на улицы или в курилки с почти единодушным намерением никогда больше в жизни не притрагиваться к этим юсам, ятям, ижицам или к этому сумасшедшему сеятелю, который зачем-то побросал свои семена в камнях, под кустами терния, или выкинул птицам на даровой прокорм.

Почти тридцатью годами позже мне предложили в одном молодом столичном университете прочитать курс древнерусской литературы для будущих журналистов. «Ребята, – сказал я на первом же занятии, – наша молодая журналистика может заболеть верхоглядством и дремучестью. Если вы читаете в газете фразу «Владыко Василий принял нас в своём кабинете», – то это грубая ошибка. Потому что в именительном падеже нужно было написать «Владыка». А «владыко» – совсем иной падеж. Какой именно?.. Ну, вот, к примеру, вы едете в автобусе, очень тесном, и кто-то небрежно оттиснул старушку, и она возроптала вслух: «О, Господи…». Но мы знаем, в именительном будет «Господь». А здесь что? Или старушка всплакнула даже «Боже ты мой…» Какой это падеж, если в именительном «Бог»? Вы слышите: она возроптала, она жалуется, Бога призывает, зовёт его… Зва-тель-ный! Таково имя этого старославянского падежа. Он очень богат, выразителен, красив, то и дело звучал, когда обращались к кому-то: «Николае, Георгие, Савво… Не рыдай мене, Мати»… У нас с вами чудесная возможность приступить к постижению литературы Древней Руси. Это великая, одна из древнейших и богатейших литератур Средневековой Европы. Целых семь столетий полнокровной жизни в самых разных жанрах: жития, летописные повести, проповеди, сборники древних афоризмов антологии из жизни животного мира и растений, живописные переводные сочинения, к примеру, о походах Александра Македонского… Когда я учился, нам на эти семь богатейших литературными событиями веков дали всего один семестр. Это обидно мало. А вам, независимым экологам, щедро предоставлен целый год. Какая роскошь! Вы напишете каждый по две великолепных курсовых, о ком и о чём хотите: о князе Игоре и его верной Ярославне, о мудром князе Владимире Мономахе, о соратниках Дмитрия Донского на Куликовом поле, о переписке Ивана Грозного с Андреем Курбским, мы прочитаем Житие Протопопа Аввакума, прекрасным русским языком которого восхищался Иван Сергеевич Тургенев… Перед вами – великая литература православного народа, она необыкновенно цельна в своей чистой устремлённости к истине и добру. Но вы к ней не подберёте безукоризненного ключа, если им не станет для вас великое творческое наследие святых братьев из византийской Солуни Кирилла и Мефодия.

Созданный ими в девятом веке новой эры первый литературный язык славянского мира напитал своими сокровенными богатствами всю литературу Древней Руси. И не только её. Это наследие и в следующие века оставалось животворным источником – для Ломоносова, Державина, а там и для Ивана Крылова, и для Пушкина с Лермонтовым, и для двух больших Иванов двадцатого века – Бунина со Шмелёвым… Вы вдруг обнаружите, уже через три-четыре занятия, что Кирилло-Мефодиевское наследие – это не какое-то ветхое изношенное тряпье, не мертвый язык, как высокомерно считают некоторые надменные учёные, а живое, подвижное, полное энергии речевое естество. Почти все слова которого без устали работают в нашем языковом обиходе и сегодня… Но давайте спешить, чтобы вы не отстали от младших сестёр и братьев, которые уже сегодня в своих воскресных школах бегло и осмысленно читают по-старославянски. Не буду никого заставлять, никого принуждать, но те, что захотят, смогут уже через полгода осмысленно читать великую поучительную притчу Христову о сеятеле, вышедшем в поле сеять свои семена…

 Так у нас и получилось. И получалось затем из года в год.

***

В Кирилло-Мефодиевском наследии, несмотря на его громадный к сегодяшнему дню объём и потому труднообозримость, можно всё же выделить две составляющие: практическую, необходимую для духовных потребностей самой жизненной практики человека, и исследовательскую, смотрящую на первую с целью её лучшего исторического усвоения, то есть, с некоторой исторической дистанции, как бы чуть со стороны. А иногда и очень уж со стороны…

К первой из этих составляющих относятся сами переводы христианских богослужебных книг с греческого на славянский, созданные братьями и их первыми славянскими учениками в исторически до чрезвычайности сжатые сроки (менее пятидесяти лет!). Это та самая служба на славянском (литургия, вечерня, утреня и требы с великим объемом гимнографических текстов, старых и вновь создаваемых). К древнейшей части наследия относятся и два так называемых «пространных жития» – «Житие Кирилла», написанное вскоре после кончины младшего из братьев, при авторском и редакторском участии старшего брата Мефодия. И житие самого архиепископа Мефодия, которое в славянском письменном обиходе появилось стараниями славян-учеников, в первую очередь Климента Охридского, к концу того же девятого века, то есть достаточно быстро. И замыкает эту древнейшую часть небольшое по объему, но совершенно замечательное по качеству выводов произведение автора по имени Черноризец Храбр – опыт самого первого филологического осмысления осуществлённых братьями подвижнических трудов по созданию первого литературного языка славянства.

Но этот рубеж – чистая условность. Подвести черту невозможно.

Хотя новая из письменностей Европы только-только заявила о себе во всеуслышание, ей, к счастью, предстояла в веках непрерывная, непрекращаемая вплоть до наших дней служба православному славянству – создание новых молитв, песнопений, житий, проповедей…

Вторая составляющая Кирилло-Мефодиевского наследия тоже заявила о себе очень давно. Имеются в виду страницы «Повести временных лет» с собственно русским пересказом того, как и почему творения солунских братьев пришли на нашу землю. По сути наши древние летописцы свой отсчёт русского исторического времени и государственного бытия открывают как раз цепочкой событий девятого века, твёрдо обозначая участие византийского императора Михаила Третьего, при котором письменное детище Кирилла и Мефодием пришло не только в Великоморавское государство, но и на Русь. Этот сжатый, ёмкий летописный рассказ ещё ждёт самой серьёзной и развёрнутой реконструкции.

По традиции, которая восходит к «Житию Кирилла», началом просветительства у славян принято считать 863 год, когда молодой Михаил Третий призвал к себе двух солунских братьев и поручил им отправиться с миссией в землю моравского князя Ростислава – в ответ на запрос последнего о насущности для его народа церковной службы на всем понятном славянском языке, а не на латыни.

Но ведь тогдашний константинопольский патриарх Фотий, неизменно благоволивший к трудам солунской двоицы, не случайно к этому же десятилетию относит и миссию к народу Рос, а киевское историческое предание упорно хранит память о князе Аскольде, во святом крещении Николае, который по возвращении из похода 860-го года на Константинополь, закончившегося договором о мире и сотрудничестве, строит в Киеве первый христианский храм. И служить в нём, как и в Моравии у Ростислава, тоже, как мы догадываемся, желают на своём родном славянском языке, а не на латыни.

Слово «реконструкция» не напрасно выведено в заголовок моего сообщения. Если реставратор занимается восстановлением достаточно сохранного, но несколько обветшалого объекта, то реконструкция, как правило, имеет дело с весьма бо́льшими утратами. И требует, соответственно, привлечения гораздо большего материала, восполняющего то, что утеряно, своими рабочими аналогиями. А потому она требует и большей отваги, готовности на рискованные поисковые ходы.

Славянские «пространные жития» Кирилла и Мефодия на протяжении нескольких столетий неизменно входили в круг чтения прежде всего в русской монашеской среде, где неоднократно поновлялись в рукописях.

 Но объектом научного рассмотрения они, как и большинство рукописных памятников Древней Руси и её старопечатных книг, стали сравнительно поздно. В 1843 году в журнале «Москвитянин» появился исторический очерк тридцатилетнего профессора Московской Духовной академии Александра Васильевича Горского «О Св. Кирилле и Мефодии». Сегодня во всём международном сообществе славистов единодушно мнение, что Горский вернул к новой жизни два подлинных шедевра славянской житийной письменности, произведя в обширных комментариях к ним самую настоящую реконструкцию тех многочисленных подробностей реальных событий, которые в тексты двух житий не вошли. Ведь житие, – даже если оно густо насыщено исторической фактурой, (вспомним классическую работу В. О. Ключевского «Житие как исторический источник») – не есть историческая хроника, а, в первую очередь, опыт духовного портрета, старание выявить таинственные признаки святости. Но Александр Горский разглядел в двух житиях и необыкновенную плотность достоверных сведений. Подход учёного проникнут почтительным доверием к страницам двух первых в мире славянских самобытных произведений.

Не случайно в университетских хрестоматиях по древней письменности у сербов, у болгар, у чехов принято рождение своих национальных литератур отсчитывать именно от этих двух житий. Но если мы посмотрим на наши хрестоматии по литературе Древней Руси, то они почему-то робеют совершить подобный же шаг и начинают свою хронологию лишь с памятников XI столетия – с той же «Повести временных лет» и со «Слова о Законе и Благодати» митрополита Илариона. Да, это безусловно выдающиеся и уникальные памятники русской письменности. Но не первые. Если уж говорить об отважности реконструкционного поступка, то она в данном случае состояла бы в том, чтобы в качестве достойного пролога вернуть в историю нашей древней словесности два прекрасных образца житийного творчества. Очерк Александра Горского убеждал, что оба жития – наше, своё, родное, лишь по неведению пребывавшие до тех пор без должного внимания со стороны учёных и учащихся. Именно на Руси эти два жития сохранились в гораздо большем числе рукописных списков разных веков, чем у тех же болгар или сербов. Зачем же нашу щедрость так небрежно подменять расточительностью?

По крайней мере, исходя из своего опыта работы в биографическом жанре могу сказать, что я бы ни за что не решился приняться за книгу о Кирилле и Мефодии, об эпохе такой отдалённой и понёсшей в течение более тысячи лет такие невосполнимые утраты её культурного содержания, – если бы не два эти путеводных жития.

Приемы реконструкции? Да, нередко понадобилось прибегать и к ним. Дело в том, что уже во времена после образцового труда Александра Горского стали и в мировой, и в нашей филологии всё больше укрепляться позиции так называемой гиперкритики. Что ж, разве подвергать сомнению и проверке любой текст не полезно, по крайней мере, до поры до времени? Но когда недоверие становится не одним из основных, а единственным орудием якобы научного анализа, сплошь да рядом перерастающего в нигилистическую расправу и потеху, когда к этому циничному занятию в свои сроки откровенно подключается атеистическая целеустановка, где уж тут ждать объективности?

Такое, увы, случалось и по отношению к житиям солунских братьев, и уже в сравнительно недавние десятилетия ХХ века. По внешности всё могло выглядеть даже благолепно. Произносились высокие слова в адрес просветителей славянства. Но когда доходила речь до определённых поступков в жизни Константина-Кирилла (его ещё детская сосредоточенность на образе Софии Премудрости, его юношеская полемика в защиту иконопочитания, его первая миссия в Багдад для участия в богословском диспуте с мусульманами, – всё подряд ставилось по сомнение или начисто вычёркивалось из событий его жизни. Но ведь тем самым от раза к разу выражалось недоверие редактору и соавтору жития, каковым был, напомню, Мефодий. Как же тогда доверять и всем переводческим трудам братьев, точности и достоверности славянских Евангелия, Апостола, Псалтыри?

Иногда реконструкцией приходится заниматься не на месте образовавшихся пробелов в тканине исторического полотна, а по поводу нигилистически перемаранных страниц, глав, судеб… Логика подобных «прочтений» такова: раз уж принято почитать просветителей славян, что же, не отстанем и мы. Но ведь принято тотально не доверять их житиям как источникам сомнительного свойства, ссылаясь на малограмотность или неряшливость переписчиков старых рукописей. И на этом поприще тоже уместно проявить свои умения. Особенно же умение получать в итоге двойную выгоду…

«Логика» очень схожа с эпизодом из знаменитого романа Ярослава Гашека: бравый солдат Швейк вспоминает об одном обитателе сумасшедшего дома, присвоившем себе манию величия: тот выдавал себя сразу за двоих – за Кирилла и Мефодия, в надежде, что ему в столовой будут отваливать сразу две порции.

***

… К счастью, двойственное – гиперкритическое и, одновременно с этим, льстивое – отношение к наследию великих просветителей славянства у нас в России сходит на нет. Древние, испытанные уже более, чем тысячелетней проверкой на истинность житийные произведения, посвящённые им, возвращаются в круг чтения нового века. Иногда для более надежного возвращения возникает потребность в приёмах вдумчивой, бережной реставрации или реконструкции. Часто не обойтись без них и современному биографу. Было бы лишь чувство доверия к первоначалам. А «… краски чуждые, с летами, спадают ветхой чешуей…»

Май 2016

 

* Специально для Столетия

Юрий Лощиц


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"