На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Православное воинство - Публицистика  

Версия для печати

Блокада бабушки Ларисы

Народный проект «Дети Победы»

ВОТ Я И РЕШИЛА ПОДЕЛИТЬСЯ.

 

Шмелева, в девичестве Молчанова, Лариса Михайловна, родилась в 1892 году. Дочка священника из Каменки Кирсановского района. Вполне счастливая девочка в большой дружной семье. Из той беззаботной поры она сохранила записочку от одноклассницы, полученную в 10 лет в Тамбовском епархиальном училище.

В 1920 убиты красными отец священник и 18 летний младший брат, в 1937 расстрелян ее любимы брат, с которым они погодки. Ей не за что было любить советскую власть. В 1924 расстреляли ее мужа, в 1928 мужа сестры. Ее сын, видевший убийство его деда, в 6 лет помутился разумом. Но она никогда не выскажет маленьким внучкам своего неприятия этой власти, потому что это все равно ее Отечество. Высокопарных слов не любила, а за Отечество и воинство его молилась.

***

Когда-то была семья, дом. После пришлось переезжать с места на место, пряча свой тамбовский след.

В 1938 она завербовалась в Ленинград. В репрессии 1937 город зачистили от врагов народа так, что не осталось образованных людей и на делопроизводственные должности, набирали по всей стране. Ей дали комнату а коммунальной квартире.

Мне было 18 лет, когда бабушка умерла от рака кишечника. Блокадный голод все же добрался до нее и добил. Она мужественно, без стонов переносила свои страдания. В день Победы в 1977 она последний раз говорила со мной о блокаде. 5 июня ее не стало.

Для меня не было возрастных ограничений для рассказов о ленинградцах и войне. Дома тема войны априори была ноль плюс. Я слышала об этом всегда, ну а поняла, когда смогла.

Самое раннее воспоминание об этих рассказах простое: мы живем в одной комнате. После обеда бабушка Лариса убирает со стола, потому сто он один. За ним готовят, едят, учат уроки, читают, пишут и шьют. А я жду, когда можно будет мне порисовать. И бабушка рукой собирает в руку хлебные крошки со стола и поясняет мне, что это некультурно и мне так делать нельзя. Но так как она пережила блокаду, то ну не может не съесть хлебные крошки. Ведь в каждой из них в блокаду был кусочек надежды на жизнь. Мои глаза не намного выше стола, но я слушаю, как было правильно есть хлеб в блокаду.

За хлебом по карточкам надо было долго стоять в очереди в магазине, к которому прикреплен. В любом нельзя. Если хлебовозку разбомбили или подбили снарядом, то хлеба сегодня просто не будет. А по вчерашнему талону завтра никто хлеб не даст.

Хлеб давали горячий, влажный и липкий. Резали его не ножом, а лопаткой. Чтобы он не прилипал к лопатке, ее каждый раз окунали в воду.

Дома надо было положить свой кусочек на полотняную салфетку, чтобы он немного подсох. Когда хлеб подсыхал, то становился корявым. Из него торчали ости овса, отруби и прочие не самые съедобные его компоненты. Но это было неважно. Подсохший кусочек надо разделить на дозы к завтраку, обеду и ужину. Каждую дозу надо есть, запивая кипятком. Так дольше не захочется есть.

Бабушка имела карточку служащего. Это немножко больше, чем 125 г.

125 г это минимальная доза для иждивенцев и детей в худшие дни блокады. Когда бабушка потеряла карточки, то ее спас мешочек картофельного крахмала, оставшийся с мирного времени. Она 2 недели питалась подобием киселя из него, а еще неделю размачивала обои и ела мучной клейстер с них.

Ела она и землю со сгоревших Бадаевских складов. Она ее покупала у спекулянтов. В городе говорили, что там сгорело много муки и сахара и земля должна бы быть питательной. Разумеется, это было не так.

Еще она ела траву. Любую. В городе ее трудно найти. Она сшила полотняный мешочек и ходила с ним, в поисках зелени. Потом траву варила и ела

Ходить на работу становилось все трудней. Поэтому часто оставалась на работе в редакции по нескольку дней. Она говорила, что бомбежки и обстрелы, пожары вскоре стали привычны. Больше них она боялась тишины и темноты, поэтому перестала прятаться в бомбоубежище. Очень хотелось просто солнечного света.

***

Медсправка давала право на эвакуацию. Эвакуировали тех, кто в тылу, после небольшого доппитания, мог бы работать. Вот она с дистрофией и миокардитом была отнесена к потенциальным работникам тыла.

Весной 1942 при росте метр 73 она весила 51 кг. По ленинградским меркам такая 50 летняя женщина считалась не просто трудоспособной, а сильной. Так, кроме основной работы, в порядке трудовой мобилизации каждый Ленинградец от 14 до 60 лет должен был работать на оборонительных работах или разборке завалов на улицах, то ее послали на санитарную очистку города, дав в руки лом.

Вот этим ломом ей пришлось не просто скалывать лед, смешанный с замерзшими нечистотами, но и выкалывать трупы умерших или убитых зимой на улицах людей. Потом их надо было погрузить в полуторку. Сил чтобы накрыть тела брезентом, не оставалось. По Невскому шли грузовые машины, над бортами которых ветер развевал длинные женские волосы тех, кто не пережил первую блокадную зиму.

«Дед Иона, наш другой блокадник, был старше призывного возраста. Его назначили директором детского приюта в блокадном городе. Туда приносили и малышей, найденных в ледяных квартирах рядом с мертвыми мамами, приводили сирот постарше. Детей, как могли, лечили и кормили. И однажды дед проснулся ночью, от какого-то шума и увидел, что над ним стоит кладовщица с топором в руках.

Кладовщица явно обезумела и явно хочет его убить. Дед смог, не пугая, заговорить с ней и взять топор. Она впала в истерику. Потом сказала, что хотела, убить его, взять у него ключ от кладовой и украсть продукты для своих голодающих детей. Семья деда в блокаду не попала, застряв у родных в Белоруссии. Он стал делиться своим хлебом с детьми этой женщины. Дети выжили…»

Бабушка до последних дней вспоминала, как люди умирали на улицах. «Идешь, а перед тобой идущий человек вдруг оседает и падает. Подойдешь, а он уже мертвый…» - это воспоминание преследовало ее всю жизнь.

 

ПОТОМ БЫЛА ЭВАКУАЦИЯ

 

«Эвакуационное удостоверение. 50 кг - это ее вес при погрузке. Есть шанс выжить…»

По дороге на каких-то станциях давали только хлеб, а на каких-то обед. Работницы продпунктов плакали, глядя на ленинградок, но не давали добавки, которая была бы убийственна после такого голода. А ленинградки недоуменно смотрели на женские слезы. Сами плакать они разучились.

В теплушке была печка буржуйка и уголь. Но ни у кого не было сил топить. Когда поезд прибыл в Алтайский край, то из вагона не вышел никто.

Встречать ленинградский эшелон был направлены колхозницы на лошадях с санями. Эти женщины забрались в вагон и поняли, что большинство эвакуированных мертвы. Бабушка говорила, что ее вернул к жизни истошный женский крик, деревенские причитания над умершими и это притом, что сибирячки рыдали над чужими людьми. В Ленинграде давно никто и над родными то не плакал, сил и слез не было.

Еще одним поводом для эвакуации была эта телеграмма: «ЛАРИСА ОСТАВЛЯЙ ЛЕНИНГРАД ЗАХВАТИ ЭВАКУАЦИОННОЕ УДОСТОВЕРЕНИЕ ПРИЕЗЖАЙ = ОРЛОВЫ+». В блокадном городе работал телеграф. Раз в тылу есть родные, готовые принять эвакуированную, то ей можно переехать к ним. В Тамбов она попала в 1944.

Колхозницы не только повезли умерших хоронить на свои сельские кладбища, но выкопали каждой отдельную могилу. Мертвых обмыли и обрядили, как принято. Это было еще одним событием, помогавшим вернуться из блокадного кошмара в жизнь.

У бабушки были обморожены ноги. Медиков в селе не было. Квартирная хозяйка, принявшая блокадницу, лечила гнившие пальцы народными средствами. Первые фаланги пальцев отвалились, но, все же, постепенно ноги зажили, и бабушка смогла ходить только походка у нее стала тяжелой, заваленной на пятки. Пока она болела, сибирячка выполняла ее норму в колхозе. Иначе эвакуированной не давали хлеб. Должна работать.

***

В краеведческом музее хранится шерстяной шарфик бабушки Ларисы. Он послевоенный. Но точно такими же ленинградки тщетно старались согреться в ледяных квартирах, все же сохраняя облик культурных горожанок. Деревенский шерстяной платок согрел бы лучше, да где ж его взять.

Несмотря на все пережитое, она осталась очень доброй, общительной. В Бога веровала. Христианскую свою любовь дарил не только родным, а всем, кому могла. Сама с больными ногами ходила читать книги и газеты полуслепой соседке.

Дело ведь не в граммах в блокадном пайке, а в силе человеческого духа, которому нашим поколениям можно только завидовать.

Тихая жизнь и непостыдная смерть уже в мирное время не сделала этих людей героями. Но это была очень достойная жизнь. Сейчас редко говорят о достоинстве.

Бабушка Лариса не дожила до выдачи удостоверений "Житель блокадного Ленинграда". В 1977 блокадников еще было много, стране было не до льгот им. Еще и не все фронтовики из огня имели льготы.

Медали "за доблестный труд в Великой Отечественной войне" у нее тоже не было. Ее давали далеко не всем даже на оборонных заводах. А тут редакция, колхоз, потом тамбовская сберкасса. Но она никогда не выказывала, какого-то недовольства по этому поводу. Она мудро считала, что, раз она осталась жива и сохранила рассудок, то это главное…

Сейчас с ребятами редко разговаривают. Все больше вещают истины, формальные громкие слова. А с маленькими еще и морочатся, а понятно ли, а не страшно ли. Да, страшно. Но становится понятно. Бабушка уважала нас, детей ее племянников, давая сразу информацию на вырост.

Мы привыкли оперировать широкими понятиями, в том числе понятием поколение. А старухи моего детства предпочитали поговорить, даже излить душу просто вот одной девчонке, выслушать ее.

Ну, будем думать, хотя бы о тех представителях трудного поколения, с которыми мы можем поговорить. Может быть, хоть в них останется уголёчек, который потом сможет разгореться. Ведь и я в 18 лет не так, как сейчас, понимала рассказы бабушки. Но я их запомнила прочно. Не раз она одно и то же повторяла. А поняла я десятилетия спустя.

Сейчас много фильмов о блокаде. В 1970-е вышел фильм Блокада. Бабушка, любя кино, не пошла его смотреть. Она сказала, что не сможет смотреть, как сытые актеры играют голодных ленинградцев. Это невозможно, голод не в худобе, он внутри.

Вера Орлова, кандидат исторических наук (Тамбов)


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"