На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Православное воинство - Публицистика  

Версия для печати

Бабочка-смерть

Документальный рассказ

I

Когда в сторону блок-поста из каменоломен Грозного, клубясь, начи­нался выход очередной серой толпы беженцев, прикомандированный опер первым брал в руки бинокль, лез на крышу и занимал резервную лежку снайпера, чтобы присмотреться к идущим. В грозненской толпе молодые русские женщины были большой редкостью. Боясь всех: боевиков-чеченцев, российских воинов-освободителей, эти несчастные, спасаясь от нескромных взглядов и зимних холодов, закутывались в "броню" старых, истертых пальто, изъеденных молью платков, шалей и домашних халатов. Давно немытые старухи, старики, женщины и дети проходили через блок-посты, стыдясь своей неопрятности, бедности, пряча глаза от тщательно фильтрующих их специалистов из МВД, ФСК и военной контрразведки. Русские старики и старухи, умирающие от голода, подозрений не вызывали, у них даже документы не требовали. А вот молодежь, если обстановка просила, могли досмотреть. Молодые чеченские боевики не раз пытались вырваться из окружения в женском тряпье. Но российские наблюдатели вычисляли их ещё на подходе к блок-постам. Мужик или юноша, переодеваясь женщиной, стараясь подражать ей, как ни старался, все равно выглядел педерастом, а на эту публику, особенно после 1991 года, когда гомосеки активно пошли во власть, у российской милиции, возмущенной таким безобрази­ем, глаз был наметан.

Количество беженцев, покидающих город, нарастало после ноч­ных боев, обстрелов комендатур и блок-постов, когда осажденные чечен­цами русские, запрашивали огневую поддержку, и из укрепрайонов Северный или Ханкала летели мины 120-ти миллиметрового калибра, которые поражали боевиков и заваливали тесно набитые мирными жите­лями подвалы домов, обрушивая, словно тысячепудовым молотом, этажи многоэтажек. Профессиональные корректировщики огня на милицейских блок-постах и в комендатурах отсутствовали, и минометы наводились с поправкой: " Чуть правее, левее 50 метров ".  

Прикомандированный опер, частенько залегавший с биноклем на лежке снайпера, любил уединение. Майор Никандров не только отсматривал пространство развалин вокруг блок-поста, фиксируя мельчайшие перемены, он после шумной, многомиллионной Москвы наслаждался оди­ночеством. Грубые солдатские шутки о том, что, забираясь на "кукуш­ку", он высматривает себе невесту, опер из ГУОП МВД РФ не пресекал, потому что, если на блок-посту – микроостровке России, исчезнет смех – это "не есть гут". В боевой обстановке лучше беззлобно смеяться, чем беззвучно, тайно от всех, плакать.

Прошедшей ночью по квадрату, подконтрольному соседней коменда­туре, даже ударили Градом, потому что по ней взялся работать чечен­ский снайпер. Бил по личному составу из мелкашки с разных дистан­ций, всегда попадая в голову.

После ночного удара опер ожидал исхода мирных людей через свой объект, и тот начался, как только инженерная разведка без происшест­вий зачистила улицы.

В надвигающемся на блок-пост стонущем клубке людей майор Ни­кандров долго не мог увидеть ничего примечательного. Изможденные, опухшие от голода, кирпичного цвета лица, глядящие в землю глаза людей, идущих в никуда. Бегство мирных грозненцев из квадратов смерти он видел десятки раз и всегда содрогался. Жизнь русских гроз­ненцев, безысходность, с которой они покидали родной город, опро­вергали известные истины: "человек человеку друг, товарищ и брат".   Тот, кто такое выдумал, представлялся Никандрову далеким от жизни сказочником. За несколько дней до январского штурма основная масса чеченцев была вывезена дудаевцами в горы, в соседние Ингушетию, Дагестан. Узлы чеченского огневого сопротивления были возведены в многоэтаж­ках русских районов Грозного. И вся сила авиационных, артиллерий­ских ударов наступающих российских группировок обрушилась на мир­ных русских жителей Грозного – заложников этого города.

Были случаи, когда чеченская семья, уезжая в горы, забирала с собой русских соседей. Но в основной своей массе на русских сры­вали зло. Чем ближе продвигалась российская армия, тем меньше в Грозном стоила жизнь человека.

Блок-пост, на крыше которого под маскировочной сетью с биноклем лежал Никандров, возвышался над Сунжей – черной, вонючей речкой, делящей город на две неравные части. Развалины жилых домов, слов­но живые головы с выбитыми глазами теснили блок-пост и прострели­вались с него насквозь. Поэтому боевики редко обнаруживали себя. Разведка считала, что этот блок-пост использовался для прохода чечен­ской агентуры, выявлять которую пытались уже на визуальном уровне.

Майор Никандров имел высшее историческое образование. За его плечами был провинциальный пединститут.   Готовя курсовые работы в госархиве, он наловчился работать с документами, привык читать их по несколько раз – вдоль и поперек, раз за разом возвращаясь к началу документа и его концовке. Точно таким же образом он отсматривал в бинокль интересующих его жителей Грозного. Укрытый от вра­жеских снайперов бетонным козырьком строения и маскировочной сетью, он наблюдал людей на всем пути их движения в зону его ответ­ственности, а потом спускался вниз и редко ошибался в расшифровке лиц, проходящих через блок-пост. "Собровцем" его прозвали постоянные насельники блок-поста: офицеры и солдаты внутренних войск, сотруд­ники ППС, постоянно присутствующий на блоке лейтенант особого отдела полка внутренних войск. Собровца еще называли "прикоманди­рованным". Кто он такой на самом деле – об этом не рассуждали. Никандров был толковый мужик, улыбался охотно, сердился только по делу. Он задерживал преступников, как рыбу ловил: то выявит, что паспорт поддельный, то у невзрачного на вид чеченского мужичка обнаружит, что правое плечо у него – сплошной синяк, а локти и колени сбиты, как у матерого партизана. Выявленных визуально боевиков он записывал на счет блок-поста. Для него это была не представляющая интереса мелочь. С наступлением ночи, вооруженный только пистолетом Стечкина, гранатами и ножом Никандров часто исчезал, слов­но телепортировался, или, как НЛО растворялся в звездном простран­стве. Где он был, что делал, никто не знал. Самым интересным было то, что когда этот "собровец" уходил на полную ночь, у блок-поста появлялся танк Т-80, который нервно шарил стволом своей длинной пушки, готовый к немедленному открытию огня, а когда из предутрен­него тумана выныривал смертельной усталый Никандров, танк сразу уходил к себе в Северный.

Наутро, когда инженерная разведка открывала дороги для движе­ния, на блок-пост к "собровцу" на невзрачной "Ниве" обязательно приезжали подполковник и майор в собровском снаряжении и, перегово­рив, уезжали.

Никандров не командовал в караулах – это была его привилегия. Питался из общего котла, отсыпался в кубрике среди лежащих вповалку сол­дат. Какой он должности, звания – знал только старший на блок-посту, личный состав которого менялся каждую неделю. Люди уходили на от­дых, возвращались. А у собровца было только одно развлечение – поваляться под маскировочной сеткой с биноклем в руках. Он называл это психологическими опытами или разгадкой кроссвордов. Иногда собровец спускался вниз с сияющими глазами – помароковать над кар­той. Он уединялся со старшим блок-поста, а с наступлением темноты садился на место оператора-наводчика в стареньком бэтээре... Он вел одному ему понятную жизнь – никому не известный, облеченный властью вершитель судеб людей.

Мирные жители Грозного были мужественным народом – считал Никандров. Покидали город, уходя в неизвестность, пережив кошмары январского штурма 1995 года люди, исчерпавшие запас прочности, не верящие во власть. Они просто открывали двери своих полуразрушен­ных квартир, частных домов, подвалов и уходили – куда глаза гля­дят: подальше от грозненских ночных ужасов. Их, как стаю косуль, гнало вперед желание побыть там, где не стреляют.

Наблюдая за приближающимися к блок-посту грозненцами, Никандров всегда остро чувствовал передающийся на расстоянии, навали­вающийся на него чужой, исподний страх, от которого его быстро начи­нало мутить. Сам он тоже давно устал от развалин, людского горя, которому не мог помочь. Все увиденное ранило его душу, начинало озлоблять.

Уезжая в командировку из Москвы в составе СОБР ГУОП он внушил себе, что выживет, если не будет доверять никому из чужих. Глядя в бинокль на идущую к блок-посту, тонущую в грязи, толпу человек в семьдесят, волокущую мешки, тележки, укутанную в нечто невообрази­мое, Никандров усилием воли заставил себя отрешиться от гнетущих впечатлений и сочувствия. Людей надо было рассматривать, как объекты, представляющие оперативный интерес. Неопытному глазу могло показаться, что беженцы выдвигаются единой массой, но Никандров сра­зу увидел, что люди движутся по каменным джунглям тремя неплотными, перетекающими одна в другую группами, в каждой из которых был свой лидер. У майора было не больше двадцати минут, чтобы понять, кто и зачем пытается уйти из зоны его ответственности.

Большинство людей изгонял из города страх смерти. Ужас голода был вто­ричен. У всех, кто нарастал в окулярах 8-микратного бинокля Никандрова, в глазах было желание выжить. Эти глаза блуждали в поисках огневых точек, не задерживаясь на том, что не представляло опасность.

Люди инстинктивно держались возле самых волевых из своей среды, сумевших организовать их на подвиг бегства из Грозного. Никандров не имел времени и сил на мысли об их дальнейшей участи. Он знал, что русских грозненцев активно отторгает перенаселенное Ставрополье, Краснодарский край и Дон, а на Урал и в Сибирь привыкшие к теплым зимам славяне Северного Кавказа сами никогда не поедут. Разве что в Столыпинских вагонах, а добровольно туда никто из них с места не сдвинется.

Неформальных лидеров уходящих из Грозного беженцев Никандров вычислил скоро. Эти два старика, по внешнему виду бывшие военные, и исхудалая, гладкая, как доска, женщина пятидесяти пяти лет, в прошлом явно административный работник, не представляли для него интереса. За неимением времени он сразу применил главный прием своей, методики распознавания противника: он стал искать человека, идущего рядом с лидером – формально близкого, по существу чужого. Он словно сидел на галерке в театре и все, происходящее на сцене, не имело для него тайн: у каждого, участвующего в спектакле, была своя роль, и тот, кто играл роль, а не жил происходящим, сразу вы­бивался из логики события – как не хотел, а вылезал на передний план, терял смысловую сцепку с окружающими его людьми.

Никандрову Ивану Сергеевичу бросилось в глаза, что, преодоле­вая канавку, старик с отменной гвардейской выправкой, обратился за помощью не к молодой женщине, ближе к нему, а к такой же, как сам, по­жилой чеченке, тащащей за руку плачущего внучонка. Всего-то и нужно было, чтобы старик оперся на женское плечо, но он предпочел, видимо соседку-чеченку, а не подволакивающую ногу молодую русскую, одетую в длинное, без пояса, когда-то изящное белое пальто, теперь грязно-серое, словно подобранное в развалинах. Пальто такого покроя и цвета в девушках носила жена Никандрова Валентина, и это воспоминание вдруг сладко укололо его, заставило на мгновенье отвлечься. Его любовь к Валентине давно была в прошлом, теперь в Москве она была его ежедневным раздражением. Когда она носила белое демисезонное пальто, какое теперь было на беженке, Валентина была чувственна, радостно-соблазнительна. Ему нравилось снимать с неё это пальто, под ним часто оказывалась изящная, полупрозрачная, сводящая с ума кофточка, которая слетала с нежных плеч Валентины в два касания.

Никандров старательно, пожежче, даже как-то обиженно вгляделся в идущую к блок-посту грозненку и не потому, что его захлестнули воспоминания, что любовь к Валентине давно пребывала в прошлом.

Любитель московских театров, глаз которого был безупречно постав­лен на фальшь, он вдруг сразу понял, что молодая женщина, жмущаяся к старику, изображающая особую близость к нему, на самом деле чу­жой ему человек. Отсюда, с кукушки – из гнезда снайпера, Никандрову была видна каждая клеточка тонкого лица голубоглазой блондинки, смазливой, но с давно немытыми волосами, выбивающимися из-под синего старенького платка.

Взгляд светловолосой женщины был отрешенно-хмур, в сторону блок-поста она не глядела, подволакивала левую ногу без погрешнос­тей. Но во всей её фигуре майор-оперативник, вглядываясь, не видел привычного для грозненских женщин переутомления. Никандров уже давно насторожился, как стоящий на номере стрелок по волку. Интуи­ция редко подводила его, привыкшего к виду крови. Внимательно от­смотрев всех, подходящих к блок-посту грозненских беженцев он снова поймал в бинокль хромоножку. Поклонник Александра Дюма, "собровец" окрестил интересующую его женщину "мадемуазель де Лавальер".

Чем ближе эта невысокая, изящная женщина подходила к блок-посту, тем больше страдания выражало её лицо, тем ближе она жалась к вы­сокому старику, в прошлом, несомненно, армейскому офицеру. Тот уже охотнее принимал её помощь, даже позволил один раз обнять себя, когда подскользнулся на обмерзшем камне. Старик был одинок и вели­чественен. Он шел к блок-посту, как корабль в спасительный порт. Пережив ужасы авиационных налетов, артиллерийских дуэлей и руко­пашные схватки противоборствующих сторон, он все равно был спокоен. На его благородном, исхудалом, узком лице Никандров не видел страха, в давно потерявших цвет глазах контузионное воспаление отсутство­вало. Он напоминал бежавшего из плена, одолевшего сотни километ­ров по бездорожью, потерявшего силы, но идущего к цели на силе характера.

Спустившись вниз по узкой, под тяжестью его боевого снаряжения гнущейся лестницей, майор Никандров крикнул фельдшера и, показав на старика, хорошо видного невооруженным глазом, приказал отвезти ветерана Великой Отечественной войны в госпиталь аэропор­та Северный. Надо было побороться за жизнь старого офицера.

Когда грозненцы подошли к блок-посту – массивному кубу из сто­ящих друг на друге бетонных блоков, зарядил привычный, изматываю­щий душу снег с дождем. Никандров заметил, что по лицу идущей ря­дом со стариком блондинки мелькнула легкая тень радости. Она подумала – кому охота в такую погоду плотно досматривать десятки людей, всегда готовых сорваться в пике истерики. Рогатки, заверну­тые в колючую проволоку, и правда, стали быстро раздвигать для прохода людей. Когда к высокому старику-ветерану мягко шагнул фельдшер, и, не обращая внимания на его легкое сопротивление, увел за собой в глубь блок-поста, блондинка даже сделала вид, что хо­чет последовать за ним, но дорогу ей преградил человек в черном омоновском берете без российской эмблемы, с полным отсутствием знаков отличия на пятнистой, с поднятым меховым воротником, спец­назовской куртке, в разгрузке, набитой боеприпасами, с ножом на левом бедре – автомат висел за спиной. Щурясь от падающих на рес­ницы карих глаз снежинок, он улыбнулся и тихо сказал:

– Здравствуйте.

– Здравствуйте, – женщина попыталась улыбнуться в ответ, стеснительно заправляя давно немытые, когда-то роскошного цвета волосы под платок.

Теперь Никандров отчетливо видел, что женщине не больше двад­цати пяти лет, что она умна, скрытна, что с документами у неё навер­няка все в порядке. Её длинные, красивые пальцы были тоже давно неухожены и не обезображены золотыми кольцами, которыми до войны не в меру украшали себя как русские, так и чеченки.

– Куда путь держите, красивая, незамужняя? – поиграл словами Никандров, не сводя глаз с лица беженки.

– В Моздок хочу выехать, – тихо сказала она и застегнула верх­нюю пуговицу потерявшего белый цвет великоватого ей пальто.

– Почему раньше не могли выехать? Какие препятствия были? – сказал майор, ощупывая молодую женщину дерзким, молодцеватым взгля­дом.

– Мать у меня убили, – опустив голову и уже громче, чтобы слы­шали все, ответила беженка.

– Кто?

– Да кто ж его знает. Снаряд залетел в квартиру. Первую ком­нату разворотил, а до третьей, где мы с мамой на полу лежали, оскол­ки долетели.

– У боевиков тоже артиллерия есть, – нейтрально сказал майор.

На их разговор уже обращали внимание. Проходящие мимо бежен­цы невыразительно-легко скользили по ним взглядом. Солдаты внутрен­них войск – хозяева блок-поста, зная, что "собровец" никогда прос­то так не цепляется, с интересом ждали развязки происходящего.

– Документы у вас какие есть на руках? – поинтересовался Никан­дров. Он был на редкость спокоен. Хотя впервые за месяц команди­ровки в Грозный не мог уверенно признаться себе, что перед ним враг.

Майор Никандров знал, что мешает этому. Его жена Валентина, сидящая сейчас в Москве у своего любимого телевизора и представить себе не могла, как волновало его душу это проклятое, самой Валентиной давно забытое белоснежное, красивое пальто, в которое теперь была одета русская грозненка. Именно такое пальто было на Валентине, когда двенадцать лет назад он привел её, москвичку, в старенький дом на окраине уральского города, где жила его бабушка, в ту неде­лю госпитализированная в больницу. Он, Никандров Иван, расстелив белое роскошное пальто Валентины на стареньком диванчике, заласкавшись, сделал из Валентины, скромной тогда восемнадцатилетней работницы Останкинского молочного комбината, легкую, гибкую женщину-хищницу, с которой сегодня его в душевном плане ничего, кроме сына не связывало.

Паспорт на имя Раисы Приставкиной, уроженки Гудермеса, прожива­ющей в Грозном, был в полном порядке. В меру поношенный, со всеми реквизитами, с законной печатью о разводе. То, что Раиса Аркадьевна, красавица, уже успела развестись, не удивило, но искренне расстрои­ло Никандрова. Он представил, какие через две-три недели в ней про­изойдут перемены. Отмоется, отоспится у родственников в Моздоке и начнется у неё в тыловом городе реабилитация с попойками в ресторанах, со встречами на квартирах, в гостиницах. И для попавших по разным делам в глубокий тыл фронтовиков из чеченских ущелий, горных комендатур она, такая красивая, станет самым большим уте­шением их временного возвращения в жизнь. Он вспомнил, как сла­достно билось в его руках, воздушное, ладное тело Вали, откровенное в красоте, и, чтобы больше не тревожить себя воспоминаниями, отдал Приставкиной паспорт. Оставался последний вопрос, который обязан, был задать каждый уважающий себя офицер. Ведь женщина при ходьбе подтаскивала ногу, как бывает при сильной травме колена.

– Вы нуждаетесь в помощи? Могу попросить нашего медика, – как можно мягче сказал Никандров. – Он в этих делах разбирается. Вмиг починит.

Отказавшись с искренней благодарной улыбкой, женщина откровен­но ждала, когда ей можно будет покинуть блок-пост. Беженцы, наскоро проверенные солдатами ВВ и сержантами ППС, уже выходили за его охраняемый периметр.

Никандров, понимая, что в отказе женщины от медицинской помощи нет логики, вслух посочувствовал:

– Как вы одна до Моздока добираться будете?

– Не знаю, – лицо молодой женщины просветлело.

Она уже поворачивалась, чтобы уйти, когда за спиной Никандрова раздался по-детски восторженный, радостный окрик:

– Наташка!

Кричал вышедший из отдыхайки солдат-пулеметчик, всю ночь отсто­явший на боевом посту, а теперь отоспавшийся и голодным термитом вылезший на белый свет.

– Наташка! – завопил он ещё громче и бросился обнимать моло­дую женщину, только что отпущенную Никандровым, прячущую от всех лицо.

– Не может быть! Наташка! Сестренка!

Солдат обнимал беженку, душил её в своих объятиях. Женщина в грязно-белом, изношенном пальто просто тонула в них. Солдат разво­рачивал её лицо к себе, в сторону застывшего от удивления майора Никандрова, а женщина растерянно утыкала голову в солдатскую грудь, закрытую черным бронежилетом.

На блок-посту все, кто видел происходящее, застыли, будто их коснулась волшебная палочка.

– Вы ошиблись. Вы ошиблись, – шептала, пытаясь освободиться из объятий солдата, грозненка.

Платок с её головы упал, открыв не ухоженные, светлые, прямые, как тонкие, боевые стрелы волосы. Когда, больше не стянутые платком, они рассыпались по плечам, все на блок-посту поняли, как похожи этот юный, давно не стриженный, красивый, как славянский полубог, солдат и молодая, природного изящества и прелести женщина, взгляд которой стал пронизывающе остр.

Первым сбросил оцепенение Никандров, привыкший ко всему оператив­ный офицер ГУОП МВД РФ. Сведя свои руки, как поступают в детской игре "кованы-раскованы", он резким движением разрезал солдатские объятия, оттолкнул его на шаг и дал команду:

– Разоружить!

Стоявшие неподалеку сотрудник милиции и лейтенант – особист сорвали с плеча не прекратившего радоваться солдата автомат, сня­ли с бедра штык-нож.

– Наташка, – продолжал говорить солдат, – Сестра. Ребята, ё моё – это моя сестра. Я её три года не видел. – Обращался он к тем, кто разоружил его, ища в их лицах радостного участия.

Женщина, освобожденная от объятий, похожая теперь на старую, выброшенную на улицу куклу, стояла, опустив голову. Её руки свисали вдоль тела. Длинные, музыкального тона пальцы, чуть подрагивали, словно она только что отыграла на инструменте. Упавшая на блок­пост тишина была похожа на ту, какая бывает перед началом размини­рования.

– Фамилия твоя, солдатик?– бесстрастно спросил майор Никандров,

– Рядовой Луганский, – ответил за своего бойца лейтенант ВВ.

– А вы Раиса Приставкина, – строго, по-судейски, выговари­вая каждую букву, сказал майор, – Двоюродная сестра, солдатик?

– Родная. Три года не виделись, – ещё ничего не понимая, но уже начиная пугаться, поспешил с ответом солдат.

Никандров вдруг ужаснулся, что не досмотрел женщину. Она сейчас могла сунуть руку в карман, и, выхватив гранату Ф-I, привести её в действие. Он огляделся и понял, что ни один из десятка автомат­ных стволов, находящихся в руках наблюдающих происходящее милиционе­ров и солдат не наведен на женщину, до окончательной расшифровки которой оставались минуты.

– Солдат ошибается. Я ему не сестра, – твердо сказала русская грозненка, – Много похожих людей. Я месяц чистой воды не видела.

Никандров не стал приказывать: "Подними руки!" Вплотную сбли­зившись с женщиной, закрыв её собой от начавших приближаться к месту происшествия свободных от несения службы солдат, он резким движением, отрывая пуговицы на пальто, распахнул его и правой ру­кой грубо, словно имел дело с проституткой, провел по всей линии ее левого бедра вниз: от ягодиц до колена. Потом, словно перед ним стоял манекен, а не живой, объятый ужасом, человек, он высоко, почти до подбородка женщины, поддернул голубоватый, из козьего пуха свитер, ловко расстегнул ремень широковатых в бедрах темно-корич­невых мужских брюк, и махом выдернул из них зарубежного дизайна дальнобойную малокалиберную винтовку.

Все, кто находился на блок-посту разом выдохнули, а со вдохом не получилось. Оцепенение снова стало всеобщим. Первым из военнослужащих пришел в себя разоруженный солдат. Милиционеры успели повиснуть у него на плечах, и солдат ничего не успел.

– Сука! – хрипел нашедший и тут же потерявший сестру солдат.

У майора мелькнуло и сразу в глубине черных зрачков пропало сочувствие. Он сказал:

– Уведите парня. Когда придет в себя, опросите под протокол.

  Молодая женщина на глазах у всех превратившаяся в жалкую, всхлипывающую девчонку, пыталась застегнуть брючный ремень, но на ее теле чужой, тот не поддавался. Брюки все время сползали, откры­вая никому теперь не интересную девичью наготу.

– Пойдем, – позвал с собой снайпершу в глубину блок-поста Никандров, – Надо поговорить.

– Что? Убьете? Или изнасилуете сначала? – вскрикнула девка.

– Да кому ты, грязная половая тряпка нужна?– бесстрастно сказал Никандров, рассматривая лежащий под её ногами синий платок. – О жизни с тобой будем разговаривать.

Он подождал, пока милиционеры досмотрят женщину. Под правой подмышкой у неё нашли притянутый к телу скотчем миниатюрный снай­перский прицел. Винтовка была японского производства. Патронов при обыске не оказалось.

Разговор с задержанной снайпершей Никандров продолжил в отдыхайке, откуда выгнали всех отсыпающихся после ночного дежурства солдат и милиционеров. Перед тем, как приступить к допросу, Никандров вспомнил о разоруженном солдате и сказал, чтобы ему налили водки и ни на минуту не оставляли без внимания. Майор Никандров, проживший на свете тридцать пять лет, уже умел поставить себя на место другого человека и понимал, что от парня, сестра которого снайперила у чеченцев, можно было ожидать чего угодно.

Наталья Луганская, двадцати четырех лет, по чеченскому паспор­ту Приставкина Рая, молчала недолго. Нервно вглядываясь в плоско­губцы, оставленные кем-то на железной кровати, застеленной синим солдатским одеялом, поставленная на колени перед сидящим на этой кровати майором, она клялась, что пошла на контракт к дудаевцам от нищеты, обрушившейся на семью. Замужняя с семнадцати лет, она три года ждала мужа с атомного подводного флота. Не гуляла, топя свою тоску и желания в стрелковом спорте. Была чемпионкой маленького, приволжского, отравленного химпроизводством города. Муж вернулся с подводной лодки облученным, больным. Много пил. Развелись. Спута­лась с чеченом, который приезжал в городок на личном КАМазе. Гор­дый, что под ним оказалась светловолосая подлинная русская богиня, он даже свозил её на своем КАМазе в Чечню, но не в родовое селение, где его ждала жена и двое детей, а в Грозный – к русским гостепри­имным друзьям-товарищам. Город был ухожен, красив, но по ночам уже стреляли. Любовник-чечен объяснял это природной влюбленностью чеченцев в оружие, горскими ритуалами. И Наталья, заласканная горячим, кавказским парнем, на время лишенная привычных проблем: как выживать, быстро успокаивалась и старалась ни о чем тревожном не думать. Самыми трудными её мыслями были – жизнь отца, матери и брата, которые с её замужества жили отдельно, в замызганной трехэтажке заводского поселка. После развода с моряком-подводником, за ней оставалась комната в коммуналке, где она не любила бывать, надолго исчезая из жизни родителей и брата, по которому сильно тос­ковать тоже никогда не было времени.

Считая, что так живет большая часть страны, Наталья Луганская не чувствовала себя ущербной. Она верила в себя. Знала, что красота дается человеку во имя чего-то. Не просто же так?

Внешне в её жизни все было сложно: учеба в школе, замужество, отношения с родителями. Внутренне, когда она сильно о себе раздумы­валась, у неё складывалось не хуже и не лучше других. Её яркая девичья красота, роскошные белые косы, зовущая голубизна глаз облег­чали ей жизнь, освобождая от строго к ней отношения. Если бы не её внешность, не вылезать бы ей из двоек по математике, сидеть по два года в каждом классе, но учителя-мужчины: математики, физики, женатые на кикиморах, всегда были её защитниками, А когда она стала получать почетные грамоты за стрельбу, то удостоилась в школе, бедной на таланты, статуса неприкасаемой.

Её везением сначала было умение нравиться, потом умение само­забвенно любить. Спорт дал ей выносливость, развернув её и без того прекрасную плоть в сторону совершенства. Она никогда не была фригид­ной. А её любовник-чечен открыл в ней новый талант – ненасытность, словно затянул на её шее золотой аркан, оставив конец страшной волосяной веревки в своих умеющих ласкать руках.

Первыми жертвами снайпера Натальи Луганской стали чеченцы-оппозиционеры. В ноябре 1994 года она стреляла по контрактникам Кантемировской и Таманской дивизий. Славу "бабочки – смерть" получила в конце декабря, начале января 1995 года.

После работы в Грозном в ноябре 1994 года, она вернулась в родной город с большими деньгами. Брат служил в армии – на Урале,   Наталья была в раздумьях: родить ли ей ребенка от красивого мужи­ка без всяких к нему претензий или купить машину. Карта выпала на покупку Жигулей новой модели. Могла и иномарку купить, но не захотела привлекать к себе внимание – выпендриваться, знала от чеченцев, что ФСК в маленьких городках с оборонной промышленностью особенно бдительна.

Дав ей выговориться майор-оперативник Никандров Иван Сергее­вич вытащил из своей командирской сумки несколько листков бумаги и перешел к конкретным вопросам: "Кто вербовал, где проходила спе­циальную подготовку, у какого полевого командира в штате, где прикрытие? Сколько военнослужащих стали её жертвой? Куда осущест­вляла переход? Почему сама переносила винтовку? Зачем такая спешка?"

Луганская, отдохнув на личных воспоминаниях, не торопилась с ответами, путалась в датах, географии мест, молчала про адреса, где боевики отсиживались днем, просила показать брата, спрашивала, что с ним теперь будет? Закон оперативного жанра рекомендовал взять Луганскую на испуг, заявив, что твоего брата уже отправили в военную контрразведку, где за связь с врагом ему для начала полома­ют ребра, и, находясь в безвыходном положении, он будет вынужден рас­сказать все, что было и чего не было, но Никандров знал, что в её грешной жизни брат уже давно не главное.

– Ты из себя девочку не строй, – насупив брови, жестко сказал Никандров и взял в руки   плоскогубцы, рукоятка которых были в простенькой траурной изоленте. – Мы тебе для начала зубы плоскогубцами обломаем, потом подравняем их напильником. А хорошего секса не жди: будешь в молчанку играть, мы тебе туда ржавый лом загоним.

Никандров говорил и не верил, что на такое способен. В морге аэропорта Северный – в бывшей пожарке – он видел молоденьких рус­ских солдат, убитых снайперами-наемниками. Сестра Басаева, та любила сначала выстрелить в пах и только потом, когда боец или офи­цер помучается, добивала попаданием в голову.

Здесь в Грозном нормальная человеческая жизнь померла, издох­ла – налицо было другое – безжалостное, и женщина, стоящая перед ним на коленях, допрашиваемая, сама сделала выбор.

"На что она рассчитывала? – думал Никандров, – Кто внушил ей, что её голову не отсечет топор палача?"

В отдыхайку вошел старший на блок-посту – капитан внутренних войск.

– Что солдат? – громко спросил Никандров.

– Пока плачет, – ответил капитан, вглядываясь в снайпершу.

– Обстановка?

– Приказал усилить наблюдение. Всех поднял. Выставил двойные посты.

– Правильное решение.

– Вывози её поскорее. Мои не хотят её отпускать. Надо, говорят, её живьем в землю зарыть.

– Это моя добыча, – мрачно пошутил   Никандров. – Сам её расколю. Завтра вызову за ней бэтээр. И с собрами ГУОП доставлю в ГУОШ. А пока буду с ней беседы вести.

– Смотри, чтобы громко не выла. Неприятно.

– Солдату оружие не возвращайте. А то он или нас или её поре­шит. – На этом Никандров разговор с капитаном закончил и попросил его одеть на снайпершу наручники.

С руками, стянутыми за спиной, в полутемноте отдыхайки Луган­ская минута за минутой теряла возраст, отвечала на вопросы, еле открывая рот, пришептывала.

– Ты что язык себе искусала, – злился Никандров, – Отвечай внятно. Тебя что на чеченском допрашивать? Родной русский язык забыла?

– Пока брата не покажете, говорить не буду, – выдавила из себя, словно парализованная Наталья Луганская.

Никандров нехотя поднялся, взял лежавший рядом с ним автомат, повесил себе за спину, внимательно огляделся – нет ли в поле зрения Луганской чего лишнего и прошел к выходу из отдыхайки. Его удиви­ло – сколько солдат и милиционеров, свободных от нарядов, толпилось за дверью.

– Приведите Луганского, – приказал он, вернулся и сел на кровать
перед продолжающей стоять на коленях снайпершей.

В отдыхайку Луганского завели двое милиционеров. Он был без ремня на бушлате, с непокрытой головой, зубы крепко сжаты.

– Вы что с него ремень сняли?   Он же не арестованный, – закричал на милиционеров Никандров. – Верните ему все, кроме оружия!

В отдыхайке долго молчали. Снайперша, сев на бок, разглядыва­ла брата с откровенным волнением.

«Хорошая была бы актриса», – думал о ней любящий театр Никанд­ров.– Закончив театральное училище, играла бы в московском театре. – Он верил, что все хорошие актрисы – стервы. Ему об этом рассказы­вал знакомый полковник военной разведки, женатый на актрисе и всю жизнь страдавший от ревности к ней. – Была бы любимая народом актри­са, а стала «бабочка – смерть».

Никандров прекратил отвлекаться на пустяки и спросил солдата со всей строгостью:

– В этой женщине вы опознаете свою сестру Наталью Луганскую?

– Нет, не опознаю, – дерзко, с вызовом ответил солдат. – Я ошибся. Эту женщину я не знаю. Мне показалось, что она моя сестра. Свою сестру Наталью Викторовну Луганскую я не видел много лет. Обмануться было легко. У меня контузия. Можете проверить.

"Хорошо, что я его сразу разоружил", – подумал Никандров. За две недели своего пребывания на блок-посту он, оперативник, приданный СОБРу ГУОП, добыл немало ценной информации, успешно реализованной собровцами. То, что половину командировки он находился в отрыве от отряда – было его личной инициативой. Он отдавал информацию собровцам только после личной проверки. Никандров ходил по ноч­ному Грозному, рискуя быть убитым своими или чеченцами. Переоде­тый в турецкий камуфляж, в черной шапочке с зеленой повязкой на лбу, он отслеживал дислокацию бандгрупп, встречался со своими источниками, благодарил их солдатскими сухпаями. Он действовал осторож­но, больше всего опасаясь попасть в прицел ночных охотников-снай­перов. Не каждый его выход приносил результат. Ночью Грозный полностью контролировался боевиками. Защищенные островки – коменда­туры, блок-посты, воинские части огрызались огнем на огонь. Тяжелее всех приходилось солдатам. С первых дней войны, попутав день-ночь, всегда полусонные, постоянно голодные, они были надежны только в условиях боя, подчиняясь железной воле своих командиров. Старший на блокпосту держал их в руках только одной командой: "Стройся!" – по любому поводу и без повода, лишь бы у бойцов не было времени задуматься, затосковать по дому, по такой сладкой гражданской жизни.

Никандров понимал, от стоящего перед ним рядового ожидать ответа, которым бы тот подписал приговор своей сестре, не следо­вало. Наличие малокалиберной винтовки, скрытой на теле – уже ска­зало обо всем. А кто она – эта баба: Луганская, Приставкина теперь было дело вторым.

Рядовой со скорбным, молящим лицом, с подтопленными слезами глазами Никандрову был больше не нужен.

Перед тем, как дать команду: "Солдата на выход!", – Никандров порылся в записной книжке и прочитал вслух ориентировку двухне­дельной давности: «В г. Грозном активно работает группа наемниц, прошедших дополнительную подготовку под руководством турецкого инструктора-снайпера. Опознавательный знак – выколотая под правой подмышкой женщин-славянок бабочка "Мертвая голова"».

– У твоей сестры есть такой знак. В районе 7-го и 22-го блок-постов и на трассе, ведущей в Ханкалу за последние десять дней убито семь бойцов и пять офицеров. Поражают из мелкашек. Уведи­те этого парня. От нарядов освободить. Он болеет.

Выходя из отдыхайки, рядовой Луганский на снайперше взгляда не задержал.

II

Закончив разведопрос, в котором Луганская, борясь за жизнь, была откровенна, Никандров, думая о людях, в отдыхайке её не оста­вил. Он спрятал снайпершу в двухметровой яме, на дне которой лежа­ло несколько досок и мокрый, начинающий плесневеть матрац. Зев ямы Никандров также приказал закрыть досками. Охрану зиндана поручили милиции.

Пока из зиндана вычерпывали растаявший снег, Никандров, сняв "браслеты" с тонких, когда-то красивых рук молодой женщины, угос­тил её сигаретой из пачки популярного в военной среде синего Лэма. Не поблагодарив за сигарету, растягивая удовольствие, она курила задумчиво – медленно. А Никандров, тридцатипятилетний розыскник, прописанный у жены-москвички, в прошлом провинциальный мили­ционер, смотрел на неё, и все мысли его, свободные от разведдопроса, сосредоточились теперь на бабочке "Мертвая голова". Он давно забыл об её существовании.

В комнате его семилетнего сына на стене висело несколько зас­текленных коробочек с бабочками, и в специально купленной энцикло­педии он с сыном прочитал много интересного про них, пойманных в экзотических странах, искусно высушенных и проданных в Москве.

Никандрова, постоянно ходившего рядом со смертью, больше дру­гих заинтересовала бабочка "Мертвая голова". Размах её крыльев был 120 миллиметров . Она принадлежала к семейству "бражников". На её спине отчетливо просматривался желтого цвета, тревожащий воображение человеческий череп. В Европе эту бабочку считали пред­вестницей смерти.

Здесь, в Грозном, он неожиданно вспомнил и поразился точнос­ти второго названия бабочки. Перед тем, как проникнуть в пчелиный улей, чтобы воровски насытиться медом, обманывая пчел, бабочка-смерть выла. За это её прозвали "волком". Басовитое гудение бабоч­ки "Мертвая голова" напоминало наивным трудягам-пчелам звук, из­даваемый родившейся пчелиной матки.

Выбирая себе тотем – "бабочка-смерть", славянки-наемницы, не понимая этого, саморазоблачались. Никандров думал: сколько са­молюбования было в этой наколке под правым, опорным для снайпер­ской винтовки, плечом. Он помнил, что если человеку удавалось взять в руки бабочку – смерть, она издавала резкий, как бы предсмертный писк. По сути, вся жизнь бабочки была бесконечным дрожанием. Втягивая в себя пищу или воздух, находящаяся в зобе бабочки тонень­кая пленка издавала звук далеко не грозный, а тонюсенький, испуган­ный – звук постоянной готовности к смерти ранимого, хитрого, слабого существа, всегда находящегося в опасности быть пойманным.

III

В двадцать сорок пять вечера по блок-посту отработал чечен­ский гранатомет, потом было попадание из "Мухи". Сначала блок-пост не отвечал на огонь, полагая, что налицо попытка боевиков засечь российские огневые точки. В секторе, подконтрольном блоку, наблюда­лось подозрительное радиомолчание. Но когда боевики произвели залп из подствольных гранатометов, все поняли, что чеченцы готовятся к атаке. Никандров не поверил словам старшего блок-поста, что будет осуществлена попытка отбить «бабочку – смерть». Если бы она была природной чеченкой, боевики могли бы решиться на штурм, но отда­вать свои жизни за наемницу чужой крови? Такого быть не могло. Никандров здраво решил, что залп из подствольников – напоминание, что с захватом снайперши, война против России не закончилась.

Потом был ещё один залп из подствольников. Активные передвижения боевиков начались после часа ночи. Обсуждая со старшим блок­поста сложившуюся ситуацию, Никандров напомнил, что был прав, не вывезя снайпершу, боевики явно пересидели в засаде и теперь вып­лескивали свое раздражение.

– Подморозили твари задницы, теперь греются – бегают, – вгля­дываясь в темноту через бойницу, говорил капитан внутренних войск. Он держал постоянную связь с командиром своего полка, дислоциро­ванного в Старо-Промысловском районе, и не ждал никакой помощи. Ночью техника не выходила в город. На это был строжайший запрет командования. Старший блокпоста первый раз в этом месяце испытывал раздражение на собровца, зная, что задержание снайперши он в их актив не отдаст. По её информации отработают его люди из СОБРа ГУОП. Таковы суровые законы войны в Чечне. Ещё он думал о том, что, если руководству, находящемуся в аэропорту Северный, было бы доложено о наличии на блок-посту наемницы-снайперши, бронетехнику в наруше­нии всех запретов обязательно подогнали бы, чтобы вывезти Луганскую в ФСК.

Разрыв ГП-25 на секунду осветил пространство перед блок-постом, и Никандров, стоявший рядом с капитаном, первым увидел за проволоч­ным заграждением шевеление похожих на дождевых червей тел.

– Огонь! Огонь! – заорал он. – Крыша! Ракеты в небо!

Бывшие в постоянном дефиците осветительные ракеты, запущен­ные с наблюдательных точек, размещенных на верхотуре блока, высве­тили подползающих, а кое-где встающих в полный рост чеченцев-бое­виков.

– Гранаты к бою! – кричал, метнувшись вдоль огневой линии, ка­питан, – Огонь! Огонь!

В огненных, по цвету автогенных всполохах ночного боя Никан­дров увидел прильнувшего к пулемету ПК рядового Луганского – луч­шего пулеметчика на блок-посту. Он стрелял из неудачно пробитой, самой широкой бойницы, рискуя быть убитым чеченским снайпером. Но именно эта огневая точка позволяла Луганскому держать в прицеле весь фронт решившихся на безумную атаку боевиков.

У Никандрова не было времени выяснить, кто допустил родного брата снайперши до пулемета. Он сам вел огонь из своего старенько­го АК, любимого разведчиками, незаменимого в городских боях и на лесных тропах. Пули из него 7, 62 прошивали кавказские деревья насквозь, а модные калибра 5, 45 могли срикошетировать от какой-нибудь легкомысленной ветки.

Воюя, Никандров думал, что недооценил Наталью Луганскую, была в ней ещё какая-то тайна.

Отбитые гранатами, пулеметами, тридцатью автоматными стволами и точным огнем двух снайперов, работавших с крыши, чечен­ские боевики исчезли, словно никогда и не приходили.

Сверхутомленный Никандров позволил себе заснуть только в на­чале рассвета. Только он смежил веки, как его разбудил дежурный по блок-посту и нервно-виновато сказал:

– У нас ЧП. Рядовой Луганский уговорил милиционера дать ему десять минут для разговора с сестрой. Безоружного, его спустили на веревке в зиндан. Он и правда десять минут спокойно поговорил с ней. А потом, достав из бушлата левый ПМ, убил сестру и себя.

Виталий Носков


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"