На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Православное воинство - Публицистика  

Версия для печати

«Я из Сибири. Михаил Борисов»

написал Герой Советского Союза М.Ф. Борисовна стене рейхстага

В звенящей торжественной тишине над славным ратным полем России улетают ввысь звуки колокола Звонницы, обволакивая всю округу рассыпчатым напевом, напоминая нам ныне живущим, что здесь под Прохоровкой в далеком сорок третьем была великая битва с врагом рода человеческого в облике немецко-фашистских захватчиков.

Здесь на южном фасе Курской дуги сошлись, не на жизнь, а на смерть, в сече несусветной, наши воины, герои, которые встали непреодолимой преградой на пути супостата, они выстояли и победили! Наше повествование об одном из отважных ратников этой страшной баталии Михаиле Федоровиче Борисове, Герое Советского Союза, артиллеристе, он огнем своей пушки остановил стальную армаду фашистских танков, уничтожил семь «тигров» и добивая восьмой был тяжело ранен, но выжил… Сама земля русская хранила и спасала героя, потому что он девятнадцатилетний парнишка из далекого Алтайского поселка бился за неё родимую…

***

Моя первая встреча с Михаилом Фёдоровичем случилась в начале двухтысячных годов в Москве на Комсомольском 13, в Союзе писателей России. Весной 2001 года я приехал в столицу решать проблему легализации Луганской писательской организации в лонах СП России. К особняку на Комсомольском подошел в стареньком сером плаще пожилой мужчина с интеллигентной бородкой. Мы, несколько молодых литераторов, стояли у порога Союза и курили. Мужчина поздоровался и вошел в здание, не помню, кто из моих друзей сказал: «Федорович, укротитель «тигров» пожаловал…»

И тут же последовал всем известный рассказ о подвиге Михаила Федоровича Борисова на Курской дуге…

В приемной председателя СП России Валерия Николаевича Ганичева я решился познакомиться с легендарным человеком. Михаил Федорович, узнав, что я из Донбасса как-то сразу проникся к моей скромной персоне.

– Знаю ваши края, приходилось хаживать по степям донецким во время войны. Зимой 1943 года воевал в районе Дебальцево, мы тогда хорошенько потрепали фашистов, да и нам досталось, за эти бои орден Красного Знаменигде-то гуляет мой…

– Это было во время знаменитого рейда 8-го конного корпуса? Много тогда полегло наших конников, особенно досталось легендарной дивизии Шаймуратова, – оживился я и показывая Михаилу Федоровичу, что я в теме.

Борисов нахмурился и тихо, поглаживая бородку, сказал:

– Война, брат, не тётка…

Потом было ещё несколько коротких встреч с легендарным героем, он уже знал, что мне пришлось воевать в Афганистане, в танковых войсках, и каждый раз говорил:

– Ну что, танкист, повоюем с пушкарями? Давай-ка почитай, что ни будь...

Я робко читал свои стихи, а Михаил Фёдорович, утвердительно покачивая головой, говорил:

– Неплохо, неплохо…

Я знал, что Борисова всегда со всех сторон донимали расспросами о его главном подвиге, который случился во время Великой Отечественной войны на Курской дуге и поэтому старался не затрагивать эту тему, но однажды он сам прочитал:

Сорок третий горечью полынной

На меня пахнул издалека –

Черною, обугленной равниной

Видится мне Курская дуга.

Те бои – как мера нашей силы.

Потому она и дорога,

Насмерть, прикипевшая к России

Курская великая дуга...

О своих ранних годах жизни Михаил Федорович вспоминал: «Я родился на Алтае в поселке Михайловском Баевского района. Поселок был небольшой – домов двадцать, притаившихся под зелеными кронами берез. Возле нашего дома бил родничок, соловьи гнездились. Вокруг поселка были конопляные поля. Тогда никто не знал, что коноплю курить можно. Дед, старый Семиреченский казак, старался воспитывать внука по-своему. В два или три года он посадил меня в седло. Когда мне исполнилось четыре года, отец поставил в комнате табуретку, на двери нарисовал мишень, зарядил берданку слабеньким зарядом. Я выстрелил, он сказал, что я попал. Не знаю, может, и обманул.

Потом мы переехали в город Камень-на-Оби. В школе у нас был хороший военрук, участник боев на Хасане, награжденный медалью «За боевые заслуги». Хоть и не очень грамотный мужик, он любил свое дело и нас, детей. Буквально дневал и ночевал с нами, а мы за ним толпой ходили – первого награжденного увидели. Короче говоря, я знал устройство винтовки, револьвера, пулемета. Все это я рассказываю к тому, что с раннего детства меня готовили к воинской службе. Так было принято…»

– Михаил Фёдорович, расскажите, как вы встретили известие о начале войны, где застала вас эта страшна весть?

– В ночь на 22 июня мы с отцом рыбачили за городом. Домой вернулись после четырех по полудни. На нашей улице только у нас было радио. 

Когда передали, что будет правительственное сообщение, мама раскрыла окно и выставила репродуктор на подоконник. Вокруг толпились соседи, звучала речь Молотова. Помню, лица у всех были хмурые. Только недавно очухались от финской кампании, а тут снова…

На следующее утро, еще до рассвета побежал в военкомат. Почти все мои одноклассники, которые были постарше меня, были там. Кого по повестке вызвали, кто сам пришел. Весь двор в военкомате был заполнен людьми! Там меня, естественно, завернули – мне только что исполнилось семнадцать.

Побежал в райком комсомола. Там тоже дали от ворот поворот – иди, мол, учись; надо будет – призовут. Я – снова в военкомат. Попал на прием к военкому, он – ни в какую. Я буквально со слезами на глазах умолял!Наконец он сказал: «Ладно, но на фронт я тебя не пошлю. Пойдешь в Томское артучилище». Обидно конечно, но иного выхода не было. Пришлось согласиться и уже в конце июня, начале июля я попал в юргинсие лагеря. Там прошел мандатную комиссию, был зачислен в училище.

Помню первые стрельбы из 76-мм полковой пушки по движущейся мишени. Деревянный макет танка на длинном тросе тащила грузовая машина. Я с первого снаряда его разбил. Капитан Епифанов, командир батареи, говорит: «Не может быть. Давайте второй макет». Потащили. Я и его с первого снаряда разбил. Он матюгнулся: «Больше ему снарядов не давать, а то останемся без макетов».

Справедливости ради скажу, что ни тогда, ни после, хорошо стрелять из пистолета и винтовки так и не научился. Из пушки получалось, а вот из личного оружия почему-то нет…

Конечно, настроение у курсантов было паршивое. Мы не могли понять, почему наша армия отступает. Ведь перед войной трубили: «малой кровью на чужой территории!». Некоторые говорили, что это стратегия такая. Но я тебе скажу, чтобы руководство или Сталина обвинять в этом? Нет! Упаси Бог! Вот так четыре месяца проучились, а когда под Москвой сложилось тяжелое положение, меня и еще сто пятьдесят курсантов погрузили в эшелоны и отправили на фронт. Приехали под Москву. 

– Получается боевое крещение вы приняли у стен столицы?

– Нет. Под Москвой моих сослуживцев «покупатели» сразу расхватали, а нас, человек 20-25, то ли самых молодых, то ли наиболее подготовленных, опять посадили в теплушки и отправили в Краснодар, в пехотное училище. Мы месяц были в дороге! Оборванные, грязные, те, кто постарше, заросли щетиной. Вид был, мягко говоря, непрезентабельный.

Построились мы на плацу, вышел начальник училища, пожилой, высокий, худощавый, холеный генерал. Прошел вдоль нашего строя, осмотрел нас и резко бросил: «Мне таких курсантов не надо!»

На другой день «покупатели» расхватали нас по разным частям, и я стал наводчиком 50-мм ротного миномета. Надо сказать, что участь наша незавидная – минометчик находится в порядках пехоты, но если пехотинец может за кочкой спрятаться, то ты вынужден работать на коленях. Мина летит всего на 400 метров, слабенькая. Мы немного постояли на переформировке, потренировались в стрельбе, и в конце декабря пошли в Темрюк грузиться на рыбацкие сейнера – знаменитый Керченский десант…

Мы вышли в море, меня страшно укачало, начало рвать. Потом налетели немецкие самолеты. Один сейнер ушел под воду, второй… всего девять сейнеров потопили. Я стоял и молил, чтобы бомба попала в мой, чтобы не мучиться, потому что казалось – страшнее морской болезни ничего в жизни нет…

Высадились очень удачно. Попрыгали в ледяную воду, вскарабкались на берег, по нам почти не стреляли. Керчь мы освободили буквально за несколько часов. Но потом начался ад. Через пару дней в роте осталось примерно половина личного состава. Остальные были ранены или убиты. Минометы были разбиты. Двое суток мы были не у дел, а тут наши захватили три или четыре немецких орудий. Сколотили расчеты. Мы быстро разобрались в немецкой системе, развернули орудия в сторону немцев и несколько часов били по их позициям, благо проблем со снарядами не было – рядом высились штабеля с боеприпасами. Потом нас раскидали по разным частям. Я попал на недельку-две в разведку, но видно, не показался там. Что я? – зеленый юнец, 17 лет…

Вскоре поставили меня наводчиком 82-мм миномета. Пробыл я там недолго, месяца два, наверное. 22 марта, в день моего восемнадцатилетние, меня тяжело ранило и контузило недалеко от Владиславовки. Лечился в госпитале, располагавшемся в Ессентуках. Именно тогда я для себя решил, что коль пришлось во второй раз родиться непременно дойду до Берлина и распишусь на стенах поганого логова врага!

– Михаил Фёдорович, не всем сейчас с высоты нового времени дано понять, как ваше поколение, по сути семнадцатилетние мальчишки добровольцами уходили на войну. Каким мужеством нужно было обладать, как нужно было любить Родину!

– Да мы были совсем ещё пацанами, но мы воспитывались на книгах Островского, Фадеева, Шолохова…Мы были, как и все в этом возрасте, фантазёрами и мечтателями, очень хотелось быть полезным стране, Родине. Я думаю, что и нынешнее поколение, не дай Бог, если случится беда, встанут горой за родную землю – это наш русский характер.

Эти слова Михаила Фёдоровича мне каждый раз вспоминаются, когда я приезжаю на великое ратное поле под Прохоровкой. Ведь именно здесь восемнадцатилетним пацаном начал войну и мой отец Афанасий Васильевич, именно здесь погиб и мой дядя Саша.

Когда я захожу в Храм Святых Апостолов Петра и Павла неописуемая энергия вливается в душу, особенностью данного храма является то, что на мраморных плитах его стен высечены имена 7 тысяч воинов, павших в Прохоровском сражении, среди них и мой дядя. Храм Святых Апостолов Петра и Павла сооружён на народные пожертвования к 50-летию Победы в Великой Отечественной войне. О мемориальном комплексе, военно-историческом музее-заповеднике Прохоровское поле, которое является третьим ратным полем России, после Куликова поля и Бородинского, необходимо сказать, что в ранг великих памятных мест России, в честь русского воинства, возвели наши современники.

Весной 1992 года группа общественных деятелей Белгородской и Курской областей вынесла предложение построить в память о погибших в Курской битве православный храм в районном центре Прохоровка и принять участие населению в сборе средств на сооружение памятника. 3 ноября 1993 года в газете «Правда» вышла статья выдающегося советского государственного деятеля Николая Рыжкова, в которой критиковалось отсутствие строительства в районе Прохоровки за последние пять десятилетий. В статье содержался следующий призыв:

«Заросли сорняками солдатские захоронения, исчезли под плугом и культиватором свидетельства ожесточенных боев. Сравнялись с землей блиндажи и окопы. А ведь есть на Руси прекрасная народная традиция: в честь больших побед над врагом, в память о павших на полях сражений отстроить храмы. Именно они и поныне составляют красоту и гордость национальной духовной культуры...»

17 ноября 1993 года вышла новая статья Рыжкова с названием «Построим храм под Прохоровкой», в которой была выдвинута мысль вслед за Куликовым и Бородинским полями создать под Прохоровкой третье поле ратной славы России. «Храм будет не только вечным памятником, но и очагом духовного воспитания наших потомков» — написал Рыжков.

В формировании общественного мнения о необходимости сооружения храма и Звонницы на Прохоровском поле горячее участие приняли председатель Союза писателей России Валерий Николаевич Ганичев, секретари Союза писателей, журналисты, художники, скульпторы, деятели искусства России, ветераны войны и труда.

Губернатор Белгородской области Евгений Савченко принял работы по сооружению объектов на Прохоровском поле под личный контроль. Было принято решение завершить сооружение комплекса к 50-летней годовщине Победы в Великой Отечественной войне (9 мая 1995 года). К концу апреля все работы в основном были завершены. Известный скульптор Вячеслав Клыков закончил работы по возведению Звонницы.3 мая 1995 года состоялось торжественное открытие объектов на территории Прохоровского поля.

Сегодня этот величественный ансамбль стал местом паломничества благодарных потомком, здесь проводятся фестивали и множество других культурных мероприятий и здесь же есть памятник герою-артиллеристу Михаилу Борисову. Он стоит за щитком орудия со снарядом в руках, на века застыв в образе героя-защитника родной земли.

– В конце лета 1942 года меня направили в 36-й Гвардейский стрелковый полк 14-й Гвардейской стрелковой дивизии, – продолжил свой рассказ Михаил Борисов. – Вот там я уже начал воевать по своей основной профессии – стал наводчиком «сорокапятки». Пехота, да и мы свои пушки называли «Прощай Родина» или «Смерть расчета». За те четыре месяца, что я пробыл под Сталинградом, мой расчет пять раз полностью сменился, а меня не задело ни осколком, ни пулей. Вот что значит судьба. Как на роду написано – так и будет.

– От ветеранов войны часто можно услышать о фронтовом везении, на примере вашей военной судьбы, можно сказать, что везение не обошло стороной Михаила Борисова.

– Война – штука непредсказуемая, и ситуации такие были сплошь и рядом. В том числе и трагикомические. Помню, стояли мы рядом с посёлком Семь Колодезей. Он был полностью разрушен – ни одного целого дома, только остатки стен. А я был тогда совсем мальчишкой. К тому же впервые попал на юг, и природа совсем не походила на ту, которую я знал. Ничего общего с Алтаем. Любопытство било через край. А тут ещё и затишье наступило. В общем, решил я сходить на «экскурсию» в этот посёлок. Брожу среди руин, и вдруг откуда ни возьмись «мессершмитт». Меня засёк и давай поливать из пулемёта. А я по нему в ответ из автомата. Гонял он меня минут тридцать. По сей день помню физиономию лётчика – откормленный, в очках, ухмылка от уха до уха, я не понимал тогда в какую игру я играю…

Или ещё случай. Наша дивизия форсировала Дон и четыре месяца вела бои по расширению плацдарма, отвлекая немцев от города. Помню, мы стояли во втором эшелоне. Рано утром только встали, кто умывался, кто брился – видим, низко-низко, мимо нас летит немецкий биплан «Хеншель», как мы тогда их называли. Ну, все давай по нему палить. Он пошел на снижение и плюхнулся. Мы – к нему. Одна пуля в него попала и та прямо в сердце летчику! На втором сидении съежился, как нам потом сказали, майор разведотдела какой-то немецкой части. В ходе боев мы захватили часть села. Вроде называлось оно Осиновка, но точно я сейчас не помню. Дневали мы в подвале, а продукты нам привозили по ночам. Это был завтрак, обед и ужин. Днем никто не мог пробраться. Однажды нам привезли тушу барана. Ни хлеба, ничего не было – одно мясо. На нашей половине, метрах в ста пятидесяти от подвала, где мы сидели, догорал дом. Я нарезал баранины в котелок и пошел пожарить ее на этом пепелище. Подхожу. Спокойно шел во весь рост, ни одного выстрела не было. Ставлю котелок на угольки, и в это время по ним пулеметная очередь – трах!

Брызги огня во все стороны! Мой котелок падает набок, я отскакиваю метров на пять за кирпичную стенку. Мысль, что меня чуть не убили не возникла, думал я в этот момент только о перевернутом котелке и вытекающем из него жире. Постоял-постоял, и пошел, пригнувшись, спасать еду. Только руку к котелку потяну – пять пулеметная очередь по углям! Я опять отскочил за стенку. Понятно, что если бы хотели убить – убили, а так просто развлекаются. Бог с ним с котелком, решил вернуться к своим.

Пошел, прячась за этой кирпичной стенкой. Сначала она была выше меня, потом в мой рост (я еще шел спокойно). Постепенно она сходила «на нет», а когда стала сантиметров пятьдесят, я вдоль нее пополз. Только стенка кончилась, гляжу, летит немецкий самолет. Не долетая до меня, сбрасывает бомбу.

Я понимаю сейчас, что он не в меня бросал ее, а просто на нашу территорию. Но летела-то она прямо в меня! Не долетела метров пятьдесят, наверное… Огромный взрыв – облако пыли, дыма...

Я прикрываясь этим облаком, рванул к своему подвалу до которого оставалось совсем немного и нырнул головой вниз. Удачно – ничего не сломал, не повредил. После этого я уже днем жарить баранину не ходил.

Во время Харьковской операции мы подошли к Чугуеву и застряли в селе Кицевка. Наступило 22 марта 1943 года, мой девятнадцатый день рождения. И меня опять контузило. Отлежался на батарее. И уже в конце войны, за Одером, 22 марта произошёл такой случай. На НП, который находился в одном из домов, на чердаке была установлена стереотруба. Велось круглосуточное наблюдение за передним краем противника. Часов в десять два комбата и два комвзвода собрались в маленькой комнатушке за нехитрым столом: отметить мой день рождения. Вдруг подъезжает командир полка полковник Шаповалов: «Почему никого нет у стереотрубы?» А была очередь Гриши Литвиненко. Но он, хитрован такой был, глаза скосил в сторону. Я подумал: да что, собственно, такого, полковник через пару минут уедет, можно будет и продолжить. Только я забрался на чердак, рядом ударила мина. Меня ранило и сбросило вниз. До сих пор помню лицо Шаповалова: растерянное, глаза круглые... Виноватым, видно, себя по– чувствовал. Он меня на руки и в машину. На «амфибии» переправились за Одер, добрались до госпиталя. Опять повезло в третий день рождения…

– Михаил Фёдорович, понятно, что за всю войну у вас было столько интересных, комических и трагических случаев, которых хватило бы не на одну книгу, но хотелось бы услышать мало известный факт из вашей боевой судьбы.

– Это было как раз в твоих родных местах, на Донбассе, вблизи города Ворошиловград, ныне твой Луганск. На наш участок фронта перебросили из Франции свеженькую немецкую дивизию. Моё орудие располагалось на окраине совхоза «Челюскинец» у крайней хаты. Впереди, метрах в пятидесяти, был овраг. Смотрим, справа от нас появились сотни полторы немецких автоматчиков. Развернули пушку и встретили их огнём. Били беглым, почти в упор. Немцы залегли в снегу. Что делать? Вот тут‑то и по– могла солдатская смекалка: кое‑где росли деревья, и я начал бить по их кронам. Снаряды рвались вверху, залегших автоматчиков накрывало осколками. Через некоторое время немцы пошли в психическую атаку. Пошли точь‑в‑точь как белогвардейцы в кинофильме «Чапаев»: в полный рост, цепь за цепью. Было жутковато... Мы их подпустили метров примерно на двести и ударили. Хорошо, что нам на помощь подоспели пулемётчики с миномётчиками. Фашистов мы уложили всех. Между делом я уничтожил и машину с орудийным расчётом. Тогда мне в первый раз довелось услышать похвалу от командира: «Ну, ты молодец...»

– Михаил Федорович, стихи вы, наверное, ещё на фронте стали писать?

– В марте 1943 года меня вызвали в политотдел и назначили комсоргом дивизиона, хотя я был всего лишь старшим сержантом, но, видимо, сказалось, то что я имел достаточно высокое образование. Например, заместитель командира дивизиона по политчасти имел всего пять классов образования. Я согласился и целиком ушел в комсомольскую работу. Начал писать стихи.Правда, только пробовал. Потому что, то бумаги нет, то карандаша нет, потом напишешь несколько строк, какие-то дела отвлекают...

Положил бумажку в карман, через несколько суток от нее остается одна труха. Так что ни одного стихотворения путного в ту пору я так и не написал.

Работать с молодежью приходилось много, поскольку все были разного происхождения, национальности, образования, а нужно было спаять из них солдатский коллектив, готовый совместными усилиями вести бой. Больше половины пополнения не имело боевого опыта. Ну, а вскоре началась Курская битва.

Каждый раз, когда разговор заходил о грандиозной битве Великой Отечественной войны, Михаил Федорович уходил в глубь души своей, внешне того не было видно, но его глаза становились просто бездонными. Сквозь чуть заметный прищур было видно, что дата 11 июля 1943 года для него была высшей вехой в судьбе. И останется тот бой великий в веках, как бой Пересвета с Челубеем, как огненный смерч на батарее Раевского и другие героические подвиги в нашей русской батальной истории.

– Перед битвой мы стояли километрах в ста от передовой, но солдата ведь не обманешь, как будто веяло в воздухе – вот-вот что-то начнется. Однажды среди ночи на западе загрохотало, заполыхало за горизонтом. – Вспоминал Михаил Фёдорович. – Думаю – началось. Объявили тревогу. Все побежали по своим местам, танковые бригады получили приказ и ушли на передовую. Вскоре ушли и мотострелки, а нас почему-то не трогали до рассвета 11 июля. Две батареи получили приказ сосредоточиться в одном месте, а нашей, третьей батарее, было приказано прикрыть дорогу с Яковлево на никому тогда не известное село Прохоровка.

Мы ехали на машинах, груженых ящиками с боеприпасами. Прохоровка и располагавшийся справа от нас совхоз «Октябрьский» горели. Дым стелился по земле. Вдруг кто-то заорал: «Танки с фронта!» и следом: «Орудия к бою!»

Мы выскочили из машин. Смотрим, по касательной к нам примерно в километре идут широкие приземистые танки. Таких мы еще не видели. Потом их посчитали – девятнадцать штук.

Отцепили пушки, установили на голом поле. Успели только сошники подкопать, да боеприпасы с машин в штабель сгрузить и отогнать их. Приготовились к бою.

Немцы нас не заметили – спас тот самый дым от горящих построек, что стлался по земле и прикрыл развертывание батареи. Если бы они нас увидели, от нас бы мокрого места не осталось. Командир батареи, старший лейтенант Павел Иванович Ажиппобегал от пушки к пушке: «Ребята, не стреляйте! Ребята, не стреляйте! Дайте им подойти».

Подпустили мы их метров на пятьсот, и когда они поравнялись с батареей, поставив нам борта, мы открыли огонь. После первого залпа, загорелось две машины, тут уже стало легче – оказывается, и эти чудовища горят. Их было девятнадцать, а стало уже семнадцать!

Они нас засекли, открыли огонь. Откуда-то справа ударила минометная батарея. Над головой появились два «мессера». Этот пятачок земли буквально ходуном ходил – взрывы, взрывы, взрывы. Опять везение.

Если бы хоть один вражеский снаряд попал в штабель с боеприпасами, мы бы все взлетели в воздух, но ни один не попал. Били вокруг пушек, по огневым позициям, а в штабель не попали. Чем я занимался? Сначала снаряды подносил, потом раненые появились. Кого-то наскоро перевязывал, оттаскивал в сторону, как казалось, в более безопасное место. Начали выходить из строя пушки. Сначала замолчала пушка на левом фланге, потом соседняя.

Через некоторое время бой продолжало вести только орудие старшего сержанта Ивана Григорьева. Я помогал расчету. Оттащил метра на два раненого заряжающего рядового Суполдиярова, грубо его перевязал и в это время прогремел взрыв. Я очнулся быстро. Весь расчет орудия был либо убит, либо ранен. Подбежал к пушке, снаряд уже был в казеннике. Взялся за маховики… выстрел – горит. Побежал за снарядом, зарядил, выстрелил – попал. Еще раз сбегал. Потом слышу какой-то топот, поворачиваю голову, бежит комбат с двумя снарядами. Боец Красноносов за ним, тоже со снарядом. На третий танк ушло два снаряда. Еще несколько выстрелов сделал – три танка загорелись.

Из одного танка выскочил танкист. До сих пор помню: худой в черном комбинезоне, лицо такое худощавое, стоит и грозит в нашу сторону кулаком. Я как заору: «Осколочный!» Ребята осколочным зарядили. Я ему по башне и ударил. Он мне совершенно был не нужен, но такой азарт...

Ажиппо кричит: «Танки слева!»

Рывком разворачиваем орудие. Резко работая маховиками, ловлю в перекрестье головной, нажимаю на спуск – нет выстрела! Ору: «Снаряд!». Жму – нет выстрела! Опять: «Снаряд!». Жму – нет выстрела! Обернулся – в полутора метрах лежит со снарядом тяжело раненный Ажиппо; у штабелей скорчился тяжело контуженный Красноносов. Выхватил у Ажиппо снаряд, зарядил, выстрелил – горит.

Пока бегал за следующим снарядом, один из танков прорвался к самой пушке, на расстояние, может, 60-70 метров. Еще несколько секунд, и он бы меня раздавил. Тут и мысли не было, ждать, когда он мне удобное место подставит. Это был мой восьмой фашистский танк. Я очень грубо навел ствол ему в лоб и нажал на спуск – сноп искр. Ничего, конечно же, ему не сделалось. Но он остановился и выстрелил. Остался в памяти кусок голубого неба, и в нем крутится колесо от моего орудия...

Михаилу Фёдоровичу, снова повезло. За этим боем следил со своего НП командир корпуса генерал Попов. Он приказал начальнику политотдела подполковнику Щукину: «Спаси этого парня...» И Щукин выполнил приказ. Он подоспел к месту схватки на машине, рискуя собственной жизнью, и буквально из‑под огня вытащил Михаила. В том страшном бою батарея сержанта Борисова уничтожила шестнадцать танков противника. Семь из них – были на счету Михаила Федоровича…

Потом был госпиталь. Борисов был ранен в ногу, спину и голову. Дней через пять, когда чуть оклемался, Михаил начал собирать сухари, которые давали в столовой, затем дал деру в свою часть. Вообще Михаил Федорович ни разу в госпитале до выписки не лежал, всегда убегал на фронт. О госпитале в воспоминаниях героя остались только белоснежные простыни, на которые было страшно ложиться бойцу-окопнику.

–На попутке, которая как раз везла хлеб в одну из танковых бригад нашего корпуса, попытался добраться до своих. – Вспоминает Михаил Борисов. – У одного из офицеров спрашиваю: «А где 58‑я?» Тот оказался бдительным. Сразу доложил начальнику особого отдела, что какой‑то неизвестный интересуется расположением 58‑й механизированной бригады. Через некоторое время, гляжу, появляется на мотоцикле наш особист. От него я и узнал, что представлен к званию Героя Советского Союза. И снова фронтовые дороги, и бои, бои…

Потом вышел приказ Рокоссовского направить всех артиллеристов Героев Советского Союза на фронтовые курсы младших лейтенантов Первого Белорусского фронта. Учиться на курсах было легко – после училища, это были «семечки». А вот командовать взводом героев было куда труднее, даже представить страшно, как говорить: «Взвод, смирно!» Когда перед тобой ребята все как на подбор, все побывали в аду битв и совершили подвиги!

– Где встретил Победу, Герой Советского Союза Михаил Борисов?

– Я уже говорил, что всю войну был уверен, что останусь жив и дойду до Берлина. Так и получилось. В самом конце войны меня снова ранило в ногу. Отлежался в санбате трое суток, и на батарею – с костылями. Кость была цела, в мякоть попали. Перевязку мне делали, заросло быстро, но на костылях.

И вот он – Берлин! Я уже был командиром взвода управления, это не мое дело быть на огневой позиции. 1 мая я подошел к одной из пушек, ребят попросил позаряжать, а впереди была, я ее хорошо видел, рейхсканцелярия. Я штук десять по этой рейхсканцелярии выпустил, отвел душу. А дня через два, наверное, пошел с ребятами к Рейхстагу, над которым уже развивалось красное Знамя Победы. Вокруг известка, копоть, все обгорелое, полуразрушенное. Везде надписи. Я не удержался, тоже взял кусок известки и написал. «Я из Сибири». И подписался – Михаил Борисов. Это был первый в жизни автограф.

P.S. После Великой Отечественной войны служил во внутренних войсках – в редакции журнала «На боевом посту». Заслуженный работник МВД СССР, почётный сотрудник МВД России. Член Союза писателей России, автор более тридцати поэтических сборников, Герой Советского Союза, награждён орденом «За заслуги перед Отечеством» IV степени, орденом Ленина, двумя орденами Красной Звезды, орденом Отечественной войны I степени,  многими медалями. Удостоен ордена Святого благоверного князя Даниила Московского Русской православной церкви. Умер герой 10 марта 2010 года, похоронен на Троекуровском кладбище в г. Москва. 

Владимир Казмин (Луганск)


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"