На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Православное воинство - Публицистика  

Версия для печати

Это забыть невозможно

Народный проект «Дети Победы». Отрывок из книги «Женщины-ангелы Сталинградской Победы»

Воспоминания о моей мамочке Городилиной Анне Федоровне

 

Отец мой, Федор Андреевич Городилин, родился в семье середняков в 1911 году в с. Ерзовка Городищенского района Царицынской области (затем
ставшей Сталинградской). Было у него два брата Павел Андреевич и Петр Андреевич. Семья была дружная, работящая. И отец их Андрей Андреевич любил своих сыновей. Они получили начальное школьное образование 4 класса. Мать их, моя бабушка Евдокия (по отчеству не помню) была доброй, умной и работящей. Очень хорошая была хозяйка, как и дед Андрей Андреевич. У них был сад в Ерзовке и огороды. Все дети работали. Это была их земля, на которой они все трудились.
Сад я помню до сих пор. Там росли груши, тутовник.

Ерзовка была заселена в основном бывшими крепостны­ми украинцами, белорусами, евреями. Дед мой по матери был еврей, а бабушка украинка. По отцу дед и бабушка были белоруссами.

С одной стороны речки, а она пересекала Ерзовку с вос­тока на запад, жили белорусы. На юге от речки жили украин­цы, а на севере – белорусы. Где жили украинцы, называли Хохлы. А где белорусы – Рязановка. Село основано в 1812 году. В стороне, где жили хохлы, была построена православ­ная церковь. Ее прихожанами были и хохлы, и белорусы. По большим праздникам шли в церковь, надевали самые краси­вые и добротные наряды, покрывали головы кашемировыми шалями, очень красивыми, или гарусными черными шарфа­ми (нитки тогда были тяжеловатые – из них вязали шарфы). Бабушка Евдокия по отцу (я ее особенно хорошо помню) очень любила внуков, по праздникам всегда водила нас в цер­ковь. Особенно на Пасху – нарядные были внуки: девочки в ситцевых белых платьях цветочных расцветок, а мальчики в белых рубашечках и черных штанишках.

Мы стояли в церкви со свечами, боясь пошевельнуться, прижавшись друг к другу, и подпевали хору. Когда заканчи­валась служба, выходили во двор церкви, бабушка доставала из своего красивого расшитого кармана кусок рафинада и от­калывала щипчиками по кусочку и давала нам по очереди. Это я очень хорошо помню. Давала не торопясь, мы ее благодарили и с удовольствием ложили в рот и держали во рту как можно дольше. Сладкое нам нравилось, конфет тогда не было.

Придя домой из церкви, снимали свои наряды, обедали за большим деревянным столом, вдоль которого стояли дере­вянные лавки. Нам наливали борщ или похлебку, давали де­ревянные ложки, клали по большому куску хлеба. Дед сидел во главе стола, все вставали, крестились на икону Казанской Божией матери и садились. И пока дедушка не зачерпнет ложкой щи, или лапшу домашнюю еще готовили тогда, мы все сидели и ждали. А как он зачерпнет, тогда и все начи­нали есть. Потом ели кашу пшенную и запивали компотом из сухофруктов. Ели не спеша, аккуратно. Это была настоя­щая трапеза. Поевши, все вставали, крестились на икону Ка­занской божией матери и Иисуса Христа.

Это было в праздничные дни. Варили галушки, лапшу домашнюю. Еда летом была без мяса в основном. В зиму ре­зали скотину. Делали солонину. Хлеб пекли домашний. Ле­том галушки, лапшу молочную, картофельный суп, компот, арбузы, груши, яблоки, кисличку в лесу рвали и сушили... Сушили яблоки, вишни, груши в зиму, боярышник рвали в лесу и лесные яблочки мелкие и груши (в деревне называли их «дули»). Сахар, сладости, леденцы – это покупали в лавке.

Жили дружно, по-родственному, ухаживали за животны­ми, скотиной, чистили сараи, рвали руками и носили траву на вечер. Овец, коз, корову держали, да и лошадь у дедуш­ки была (вместо машины в настоящее время). По праздни­кам все родные собирались у дедушки и бабушки. У них был дом. Пили чай из самовара, который разогревали во дворе. Вели разговоры, рассказывали о близких и родных. Кругом был покой и тишина. Все радовались дню и друг другу. А вечером светила луна, играла гармошка и девушки с ребятами пели и танцевали. Сидели долго. Детей укладывали спать раньше. Перед сном читали молитву «Отче наш». Взрослые еще посидят немного и тоже идут спать – утром рано вста­вать – доить корову, скотину выгонять пастись. Пастух на площади утром ждет. Помню, на площади был колодец.

Молодые помогали своим родителям во всём. Почитали родителей, дедушек и бабушек. Берегли взаимоотношения.

Весной копали землю на огородах. Работы было много. Все вручную делали. Сажали капусту, картошку, свеклу, по­мидоры. На бахчах росли арбузы, дыни, тыквы. Поливали из речки ведрами, делали запруду и из неё брали воду.

Так проходило мое детство в Ерзовке до пяти лет. А по­том начались мучения в моей жизни, в моем детстве.

Машин не было. Один рабочий автобус маленький при­езжал на площадь и привозил с Тракторного завода рабочих, которые работали на строительстве. С этим автобусом при­езжал и мой отец – Городилин Федор Андреевич.

Газеты редко попадали в Ерзовку из города Царицына (переименовали его в Сталинград перед войной). Я девчонкой слушала иногда взрослые разговоры о Сталине, и я представ­ляла его себе таким высоким человеком, ростом до самого неба. О Ленине тоже отзывались хорошо, говорили, что он за бедных и против богатых. Организовывались комсомольские молодежные отряды. А вскоре началось раскулачивание. Мы жили не бедно и не богато и под эту статью не попали. Тем более что отец ездил работать на завод «Красный Октябрь». Вечером приезжал домой уставший, грязный, топили баню, и он купался. Так мы жили в Ерзовке до 34 года. А потом отец с мамой решили переехать на Спартановку. Начинали рабо­чие перебираться с Ерзовки.

Разобрали дом деревянный и перевезли его на Спартановку – нам там отвели земли участок на улице Менжинско­го и угол улицы, которая вела к Волге. Улица Менжинского и сейчас существует. Там сегодня стоят высокие дома, а тогда был частный сектор.

Дети бегали купаться к Волге. Вода в Волге была чистая, прозрачная и тихая, спокойная. Дети брызгались водой, шу­мели. Купались, визжали, прыгали в воду с косогора. Веселое и радостное было детство.

У Волги на берегу была построена двухэтажная школа, куда я должна была пойти учиться в 1942 году. Но вместо школы нас ожидали ужасы войны: смертельный вой самоле­тов, взрывы бомб, гибель родных и близких .

***

В 1941 году объявили о начале войны. На Советский Союз напал немец, Гитлер. Когда началась Сталинградская битва, город начали бомбить немецкие самолеты, особенно Трак­торный завод и Красный Октябрь. На четвертый день бом­бежки погиб мой любимый, молодой, красивый отец Федор Андреевич. Похоронили мы его во дворе как могли, рядом с крылечком. Испытания холода и голода с моими оставши­мися в живых дедушкой, бабушкой, мамой и двумя братьями остались в моей памяти навсегда. Над головой рвутся бомбы, мы все напуганные и как неживые.

Началась Сталинградская битва в 1942 году. Сталинград пока еще бомбили налетами в основном ночью. Заводы и фа­брики горели. Город был в огне. Живущие в нем прятались в блиндажах, в погребах, кто как мог... В блиндажах и погре­бах было небезопасно. К нашим соседям попала бомба – все погибли, а молодую женщину выбросило раненую из блинда­жа, ее ранило в живот, и к ней никто не мог ни подползти, ни подойти, чтобы помочь, так как с горы, где сейчас находит­ся кладбище на Спартановке, был высажен немецкий десант. Им была видна вся Спартановка, как на ладони, просматрива­лось всё до самой Волги, поэтому немцы расстреливали лю­дей, которые появлялись в поле зрения. Не удалось спасти эту женщину, в стонах и мучениях она умерла ночью. Нельзя было носа высунуть – сразу убивали. Сверху самолеты бомбят, а с горы стреляют снайперы. Вот люди и мы со своей семьей сидели, прислонившись друг к другу в блиндаже, грязные, оборванные, голодные.

Пошли через дворы к Волге-матушке, чтобы переправить­ся на левый берег. А там таких, как мы, было много. Люди си­дели на берегу. Было очень много людей! Подошла в темноте баржа, люди полезли на нее кто как мог. Баржа была старая, людей набилось много. Нам не удалось на неё попасть. Бабуш­ка, дедушка, мама и нас трое детей. Отца уже потеряли.

Мы остались на берегу Волги. Перегруженная баржа отошла от берега. В это время немецкие самолеты начали её бомбить. Над Волгой стоял гул самолетов, стрельба.

Я и сейчас вижу перед собой, как немецкие самолеты изо­щрённым методом заходили над баржей на Волге, жужжали, визжали, бросали бомбы и стреляли по людям из пулеметов. Люди стонали, кричали, просили о помощи. Но помочь было некому. Был страшный стон, ор и крики над Волгой. Люди очумели. Много народу погибло в ту ночь в воде и на берегу. Народ замирал и ждал своей смерти, бежать было некуда. И так несколько раз, как будто там, в самолете, сидел шут с рога­ми, а не человек, расстреливал детей, стариков, женщин... Этот шут с рогами – у него не было жалости ни к детям, ни к ста­рикам. Подбитая баржа начала тонуть, люди бросались в Вол­гу и тут же захлёбывались. Почти все, кто находился на бар­же, утонули. Кое-кто остался в живых и подплывал к берегу, но уже и физически, и психологически это были живые трупы.

А мы от страха стояли на берегу и смотрели, прижав­шись к стенкам обрыва и ничем не могли им помочь. Это был ад! Страшный ад. На всю жизнь мне запомнилась эта жут­кая картина. Мы с родными соединились вместе, спаслись, прижавшись к круче – дети, мама и бабушка с дедушкой – её родители.

Когда самолеты улетели, сделав свое грязное, бесчело­вечное дело, мы собрались вместе на берегу и дедушка наш, Федор Лазаревич, повел нас через овраг по разрушенной Спартановке через Мечетку на правый берег через овраги. Мы поселились в чужом блиндаже. Он был пуст. У нас было немного зерна, была терка – таскали все это за собой. Ночью мы ели мокрое зерно, иногда заваривали в кухне и приносили в наш блиндаж. Зима была очень морозная. Доходило до 40 градусов... Холод ужасный. Все тряпье было на нас. Много было убитых лошадей, замерзших. Ночью их находили люди, кое-как отрезали от них части и шли в кухни, в блиндаж и варили. Они полусырые были. Немцы не должны были заме­тить даже искры от огня. Истощение было ужасное. С января начался голод. Мы стали от голода почти скелетами. Лежали днем и ночью в блиндаже на нарах.

Но жизнь требует своё. Страх потихоньку проходит, учишься жить и в этой ситуации. Лежали уже скелетами. Страх умирает, и человек находит лазейки как-то жить, бо­рется за жизнь.

Днем сидели в блиндаже, а ночью вылезали из блиндажа, одетые в трьяпье, грязные, лишь бы было теплее – в землян­ку (это хатка, наполовину в земле). Там была кухня, сделан­ная из самана (саман – глина, перемешанная с травой или соломой). Этот период я очень хорошо помню.

Однажды затапливали собранный уголь на дрова или стулья, табуретки и прочее, что попадалось на улице. Разжи­гали аккуратно, чтобы меньше было искр от дров, и потом насыпали понемногу угля. Вот там по углам землянки сиде­ли люди, осунувшиеся, с впалыми от голода глазами, худые, грязные, но еще живые старики, старушки, в том числе были мои дедушка с бабушкой, мы – дети, нас трое было, и наша мама. Дед поставил на печку кастрюлю со снегом, чтобы рас­топить и сварить замерзшие потроха убитой лошади. Начала закипать появившаяся грязная пена наверху.

Вдруг кто-то грубо начал стучать в закрытую дверь зем­лянки. Дедушка был один мужчина среди всех сидящих по углам людей. Он оброс, был грязный и голодный, но ещё держался потихоньку. Потихоньку подошёл к двери, открыл, в проеме показались двое молодых (лет 25-ти) немцев, гряз­ных тоже, голодных, измотанных, на лицах провалившиеся глаза. Они почувствовали вонючий запах из кастрюли, в ко­торой были кишки полусырые. Но немцы подошли к печке, не обращая на нас внимания. Руками стали кишки выбрасы­вать и засовывать себе за пазуху. Им было тепло, и какая-то еда появилась. Они были голодные и уже как нелюди.

Дедушка подошёл и сказал им: «Вон дети голодные!» А они, оскалив зубы, показали на автомат: «Пук-пук...». Ба­бушка кинулась к деду со словами: «Пусть берут, а то они тебя убьют...». Опустошив кастрюлю, засунув горячие киш­ки за пазуху, мигом посмотрели на всех нас, сидящих на полу. Мы все замерли и молчали – боялись, что они нас убьют. Они ушли, а мы остались снова голодные...

На следующую ночь дед наш привязал к санкам фанер­ную коробку (спички до войны продавали в этих короб­ках), побросал тряпки и посадил всех нас троих скелетиков. В полночь он, бабушка и мама стали с Мечётки подниматься на Спартановку. Накрыл нас тряпками – мороз был 40 граду­сов, снега по колено. Мечетка была нейтральная, на верхнем поселке были немцы еще, а на Спартановке уже наши войны. А на Тракторном еще тоже немцы, голодающие, грязные, не стреляли уже из пулеметов, они были уже в окружениии.

Начали мы подниматься к своим, как только стемнело. Запускали ракеты. Как только треск был, значит, будет ос­вещено место. Мы замирали, а в темноте двигались поти­хоньку. Нас заметили наши солдаты при запуске ракеты. А когда снова стало темно, они к нам подползли и спроси­ли тихо: «Кто идёт?» Дедушка, услышав родной голос рус­ских воинов, сразу упал в снег, и бабушка с мамой тоже. А коробок, где нас сидело трое, стоял. Потом снова темнота – и к нам подползли вплотную два солдата наших из траншеи и потащили коробок на санках по траншее. А мама сама по­тихоньку пошла. Дедушка с бабушкой с солдатами.

Потом нас передали дежурному по траншеям, привезли нас в окоп. Там сидели два уставших воина. Я не запомнила, а только услышала: «Вот, подобрали троих детей на санках и троих взрослых». Так мы оказались у своих. Бабушка с ма­мой замерли, дед еще кое-как поговорил с солдатами – и нас поволокли в госпиталь, который находился на Спартановке в районе водокачки.

Привезли нас в большую комнату – это был госпиталь. Пришёл главврач в военной форме и в белом халате. Посмо­трел на нас, сказал: «Дайте им по маленькому кусочку хле­ба и водички». Мама с дедушкой стали помогать ухаживать за ранеными, а бабушка с нами. Мы были голодные, холод­ные, усталые. Так мы спаслись от немцев.

Глаза наши рассеянно глядели, мы не плакали. Мгно­венно съели хлеб, запили водой по глотку и улеглись на пол, на солому. Мы были спасены.

Бабушка сидела на полу, как труп. Дед растапливал бур­жуйку и собирал дрова вокруг госпиталя среди разрушенных зданий. Нам дали пшенную кашу, сваренную на воде. Были мы в госпитале дней пять. А когда освободили всю Спартановку от немцев, мы из госпиталя перебрались в свой двор. Там нас ждал дом без крыши, весь избит осколками, и блин­даж. Окна без стекол дедушка забил фанерой.

Мы были очень рады, когда попали к себе во двор. Но нас ждали другие неприятности и трудности...

***

После освобождения Сталинграда от немцев в 1943 году в Сталинграде был страшный голод. Кругом все разруше­но, покорежено, разбиты все дома, а некоторые сгоревшие. Трава – лебеда, есть нечего. Страшный голод! Хоть камни бери и грызи. Хлеб продавался по карточкам. Систематичес­ки задерживали, по нескольку дней. Придешь к магазину – а он закрыт. А очередь большая, люди ждут. С утра вставали рано и шли к ларьку. А там уже сидели люди и ждали хлеб в длинной очереди. Большинство сидели и не разговаривали – ждали хлеб. Когда его привозили, выстраивались в длинные очереди. Давали по 200 граммов на человека в день. На детей немного побольше – 250 граммов.

Люди были мрачные, измотанные, запуганные от холода и голода, даже не хотелось разговаривать друг с другом. А у некоторых не было сил вообще разговаривать о чем-то. Сидели молча, ждали, когда хлеб привезут. Иногда его не при­возили, потому что не из чего было печь хлеб. Не привозили муку на хлебзавод. Получив 200-300 грамм, съедали тут же. Или шли домой, делили на кусочки, чтобы хватило на следую­щий раз. Глаза были у всех впалые. Смотрели друг на друга как живые мертвецы.

Были грязные, замусоленные, больные, с отсутствующим взглядом. Всю весну лебедой питались. Холодные, голодные. Все кругом разрушено, там кое-где остались хаты без дверей, без окон и без крыш дома. И у нас тоже была хата без крыши и окон.

Однажды я пришла в кухню к маминой тёте. У неё было две дочки. Тётя Фима сварила пшенку, а сумочку с остав­шейся пшенкой положила на скамейку. Когда я к ним зашла, они ели пшенную кашу, доедали. Я села на скамейку в сторо­не. Около меня лежала сумочка с оставшимся пшеном. Они меня кашей не угостили, я повернула голову и увидела сумку с пшеном. Потихоньку взяла и ушла домой. Через некоторое время тётя пришла и увидела сумочку и молча взяла ее и унесла. Я только съела несколько зерен. Мама была в боль­нице, она работала санитаркой, пришла с работы и ничего не принесла. Мы с Мишенькой уснули голодные...

Освободили окончательно Сталинград.

Всех детей собрали и записали в школу. Я пошла в школу № 12 Тракторозаводского района. Помню свой первый класс: стояли 3-4 парты у стены, отремонтированные солдатами, горела печка-буржуйка, в ней горели дрова, бумага, собран­ная около разрушенной школы № 12. Писали грубо заточен­ными карандашами на листочках, а кому повезло, в тетрадях, собранных солдатами у разрушенной школы. Учительница, тоже закутанная, сидела за столом около буржуйки.

Мне досталась бухгалтерская разлинованная тетрадь, где я вывела букву «А». Она получилась некрасивая, я пере­вернула страницу, начала писать снова, а она снова выходила корявая, некрасивая. Так я переворачивала страницы и пи­сала букву «А» на каждой. Я дошла до последней страни­цы, однако хорошо я не написала ни одной буквы. И только за последнюю букву меня учительница похвалила.

В школу приносили в ведрах с фабрики кухни 2 ведра на коромыслах – в одной суп жидкий-жидкий, в другом каша пшенная или перловая. А мы, дети, вместо того чтобы учиться, сидели и ждали этот суп с кашей и 100 г. хлеба – учеба не лезла в голову.

Солдаты нам собирали бумажные листы, кругом валяв­шиеся во дворе после Сталинградской битвы, которые послу­жили нам тетрадями. Нас было немного учеников – где-то человек 12-15.

Это правда жизни. Этот момент нашей учебы есть в доку­ментальном фильме «Сталинградская битва». Разрушенная школа № 12 и мы в марте 1943 года.

Так как окна были завешены одеялами и одно было сте­клянное, солдаты поставили двери и застеклили окно.

***

Я была на грани смерти от голода. Мама продала наш дом, и мы уехали с ней в товарных вагонах на Украину в чем были. По дороге мы растерялись с бабушкой и дедуш­кой. Товарный поезд подошел к станции Суровикино. А был дождь. С детьми пустили в маленькое здание вокзала. Устав­шие, голодные, холодные, мы с мамой заснули и проспали этот состав. Бабушка с дедушкой, думая, что мы сели на то­варняк, забрались и их увез состав в другом направлении. Так мы разъехались в разные стороны. Мы с мамой приехали в город Кременчуг, разрушенный до основания. Мама дума­ла, что встретит своих родителей.

По дороге нас обокрали. Осталось только то, что было за пазухой. Была справка на тоненькой бумажке, что мы из Сталинграда, и немного денег от продажи дома. Вот и все наше имущество...

Кременчуг был разрушен, но уже освобожден от немцев. Сколько было там людей из Ленинграда, Сталинграда, Курска и других городов! Раненые, без рук...

Тут же был рынок, на который из близлежащих деревень люди привозили варёную картошку, тут же подогревали ее, в ведрах, как могли. И на траве садились и ели. Голодные были. И спали тут же. Благо, что было лето, тепло...

Таких, как мы, в Кременчуге было много. Перезнако­мились все, а потом стали разбегаться по колхозам и селам украинским.

А тут вдруг заболела мама. Мы с ней отошли к разру­шенному дому, она совсем свалилась, я сидела около нее. В это время мимо проходили две монашки. Они подошли ко мне и спросили: «Девочка, что с мамой?» Я ответила, что она больна, сказала, что мы из Сталинграда. Они поговорили между собой и пошли во двор деревянного дома. А потом я вижу: они идут с одеялом. Переложили маму на одеяло, взяли за концы и понесли к дому. Я пошла за ними следом грязная, голодная, со слезами на глазах.

Вошли во двор через калитку. По ступеням поднялись на большую открытую веранду дома. Там был топчан, жен­щины постелили на него старое стеганое одеяло и положили маму. А я села на табуреточку рядом. Потом они принесли мне кружку молока и кусочек хлеба. Мама лежала без сознания. Они попоили немного ее молоком, через некоторое время она очнулась. Я была очень рада, начала плакать. Она поглади­ла меня по голове и сказала: «Не плачь, доченька, я постара­юсь выжить». Так монашки выходили ее. Она поднялась. Мы пробыли у них недолго, дня четыре. Мама даже пол вымыла на веранде. Потом мы поблагодарили этих монашек и пошли с ней к базару. Там все, кто нас знал, обрадовались, а потом один мужчина на деревянной ноге с сестрой и ее двумя маль­чиками познакомился с нами. Он познакомил нас с одним местным мужчиной, который привозил на базар кукурузные снопы для скота и продавал здесь же. Этот мужчина сказал: «Поезжайте со мной в нашу полосу. У нас председатель с од­ной рукой, вторую потерял в Сталинграде, он воевал там. Он всех сталинградских, курских, ленинградских берет себе в колхоз. И мы поехали на арбе, запряженной двумя быка­ми, в хутор Тимошовка Полтавской области Кременчугского района. Мы были рады бесконечно, война отходила на запад и не было немецких самолетов над головой...

***

25 сентября 2008 года исполнилось 96 лет со дня рожде­ния моей мамочки. Во время войны, Сталинградской битвы 1942-1943 г.г. она с тремя детьми находилась в Сталинграде.

Зима была суровой и холодной. Голод был страшный. Мама была контужена и долго не могла прийти в себя. Од­нако по молодости (было ей 29 лет) все же выжила, несмотря на то, что потеряла двоих детей – Мишу и Колю, мужа (отец погиб 27 августа 1942 года). Мише было 4 года, а Коле не было и года. Отцу был 31 год.

У нее были ужасные головные боли. Но все же она при­шла в себя, так как была еще молода. Все это сказалось на ее здоровье в дальнейшем. Она лечилась в городе Волжском в психоневрологическом от­делении, там и скончалась. Я ездила к ней каждую неделю в воскресенье.

Мать была очень умная и красивая женщина. Они с отцом были прекрасной парой. Очень любили друг друга. Отец был блондин. Очень любил мать и детей своих. Их было четверо. Я была первым ребенком. Потом сестра Анна, которая умер­ла в младенчестве. Брат Миша умер с голоду в разрушенном Сталинграде. Я до сих пор вспоминаю об этом со слезами на глазах, помню его смерть. Как он на меня смотрел, каза­лось, глаза его говорили: «Сестричка, спаси меня!» Он умер в больнице на Спартановке. Ему принесли на вилке картошку вареную, а он на нее не смотрел, а смотрел на меня. Глаза его мне говорили: «Сестрица, спаси меня!» А потом умолк на­всегда. Я была тоже полумертвая, стояла перед его кроваткой и смотрела во все глаза, не плакала, а как истукан. И Мишака, мой братик, с которым мы пережили Сталинградскую битву, ушел из жизни в пять лет, это жестоко, умер с голоду.

Всю жизнь я его вспоминаю и плачу горькими слезами, и не забываю его последний взгляд с надеждой, что я ему помогу. Покоится он на кладбище на Спартановке рядом с от­цом. Он был похоронен у разрушенного нашего дома, а после окончания войны останки его перенесли на кладбище. Это забыть невозможно.

Мама помешалась умом от контузии и голода, который был в тот период. Она не могла осознать происходящее и смо­треть своим детям в глаза от того, что не может нас накор­мить. Это была ее огромная душевная боль и страдание. Она мать и не может ничего поделать от своего бессилия, дать детям кусок хлеба, еды и спасти их.

Войну я помню всегда и даже в глубокой старости – эта рана никогда не заживает.

Валентина Байбакова (Городилина)


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"