На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Православное воинство - Публицистика  

Версия для печати

Русское сердце, русский ум, русский характер

Из воспоминаний военного корреспондента

Русское сердце... Но прежде несколько слов, посвященных недавно убитому С.В. Александровскому.

28 декабря 1905 года я обедал у него, в его палатке главноуполномоченного, в старом саду кумирии, неподалеку от мукденского вокзала. Об этой палатке ходили сказки, как о царски-роскошном помещении. Оказалась палатка, как палатка, правда огромная. Но тут же помещалась столовая для ближайших сотрудников Александровского и его многочисленных гостей. Ходили басни об «оргиях» в этих палатках. За обедом пьянчужки-«тютьки» действительно пили, но, — косясь на Александрийского, — в меру, при чем по окончании обеда ко всем, — кроме гостей, разумеется, — требовавшим крепкие напитки, подошла прислуга со счетом и получила деньги. Говорили, что Александровский «своевременно» не представлял срочных отчетов. Александровский все время стоял в первой линии, чуть не в огне, и сроки для него устанавливались не канцелярскими предписаниями, а авторитетами поважнее, вроде какого-нибудь ляоянского «отступления». Клеветали, будто Александровский наворовал кучу денег. Если бы это было так, то что заставило бы его идти в губернаторы, которых русские сердечные люди убивают теперь на выбор. Вор — вор и есть; украл и убежал. Ни патриотизм, ни честолюбие ему не знакомы. Мало ли воров блаженствует по Ривьерам: знали, что в Пензах да Симбирсках удовольствия гораздо однообразнее.

Александровский был умный и энергичный человек. Все, что человеческие силы могли сделать после таких небывалых боев, как Ляоян, Шахэ, было сделано. Александровский был терпеливый, ловкий и обходительный человек и только благодаря этим качествам мог поддерживать порядок, мир и согласие среди сварливейших, нелогичнейших и бесхарактернейших в мире людей, русских людей, составлявших целую подчиненную ему армию разношерстных отрядов Красного Креста, земских, городских, сословных, всесословных, частных, разных общин Креста и т.д., и т.д.

А теперь продолжаю, с чего начал, с нравственной характеристики этой армии.

Сердце у русского человека, может быть и не дурное, но его ум оставляет желать многого, а характера у него и совсем нет. Русская логика — логика ребенка, первобытная и прямолинейная, без реального материала и опыта, которая идет туда, куда ее случайно толкнуть.

— Я убегу в лес, — говорит ребенок.

— А там волки.

— Я волков убью.

— Там сидит разбойник.

— Я разбойника возьму в плен.

— Там десять разбойников.

— Я всех десять возьму в плен.

— Они тебя не послушаются.

— Я их свяжу.

— Они разорвут веревки.

— Тогда я их свяжу самым толстым канатом.

Подите, рассуждайте с таким строгологичным субъектом.

Вот воин, и не всегда из запаса. Он объявляет, что он непротивленец и против войны.

— Зачем же вы носите мундир?

— Что ж мундир... Это особого покроя кафтан, и все тут.

— Однако вы присягали.

— Видите ли, существование Бога еще не доказано.

— Ну, давали торжественное обещание, слово честного человека.

— Положим, давал; но честь — понятие крайне условное.

— Наконец, вы берете жалованье.

— Беру. И пусть лучше я его буду получать, чем какой-нибудь беспринципный мерзавец.

Нет логики, нет и характера. Как нашепчут в уши, так русский человек и думает. Что ему внушат, то и делает. Потому-то русская жизнь и мечется так бестолково туда, куда ей совсем не следует и не нужно, куда идти глупо, опасно, а часто и бесчестно. Слабый ум и бесхарактерный русский человек в высокой степени подвержен гипнозу, и этим пользуются, толкая его на что угодно.

Отсутствие характера в связи с ребячески прямолинейной логикой ведут к упрямству. Упрямство порождает сварливость и нетерпимость. Эти в сущности добрые русские сердца думают, что быть добрыми можно только на их выученный лад. В отрядах фельдшера, читавшие радикальные газеты, «не подавали руки» тем, которые читали консервативные или даже просто либеральные. Малейшее противоречие «принципам» фельдшериц и студентов приводило их в болезненно-нервное состояние, которое выражалось или в унынии, или в самых невоспитанных резких выходках. Однажды умная светская женщина, доктор медицины одного из английских университетов, долго рассказывала сестрам о строгой дисциплине английских учебных заведений. Сестры переглядывались. Смешливые начали фыркать.

— Чему вы смеетесь?

— Да как же! Ведь эдакие англичане, оказывается, глупые. А еще говорят, что они — цивилизованная нация!

Рассказчица вздохнула и умолкла.

Русский человек помешан на равенстве. В отрядах все делалось «коллегиально», на основании «постановлений товарищеских совещаний», «этически», «с земской точки зрения». То что пьянство и азартные игры недопустимы, не подразумевалось, а было «постановлено» на «товарищеском собрании». Всякий вздор вызывал собрания и съезды. Выеденное яйцо возбуждало бесконечные прения, которые называют «горячими», но которые, по русскому обычаю, состоят в галдеже и в запутанных и непонятных речах, старающихся выразить спутанные мысли. Разобрать можно только: — «Позвольте!» — «Дайте мне развить мысль!» — «Пока мы этого не касаемся!» — «Нет, это не земская точка!».

Стремление к фанатическому равенству ведет прямо к местничеству. Однажды я присутствовал на долгом «заседании», на котором обсуждался вопрос, терпимо ли в отряде название «старшего врача»? В какие дебри залезло собрание! — С какой стати я — младший врач, а он — старший, когда мы — коллеги, когда я такой же доктор медицины, как и он? — «Позвольте, я пока не доктор, а врач, но я завтра же могу быть доктором. Да, наконец, что такое диплом? — бумага! И этот господин с бумагой станет мне приказывать!» — Позвольте, он не приказывает, а в силу товарищеских полномочий распоряжается. — «Если он распоряжается, он уже не товарищ; это уже не земская, а какая-то бюрократическая точка зрения!».

И никому не приходило в голову, что должен же быть хозяин дела, что двух хозяев в одном деле быть не может, что выдумано же зачем-нибудь то, что называют дисциплиной! Кто может рассчитать запившего студента-медика: уполномоченный отряда, старший врач или товарищеское собрание? — Уполномоченный, ответственный хозяин отряда, по справедливости считает это своим правом. Но тут сейчас же вмешивается «третий элемент», старший врач, который говорит, что это его дело, а иначе он «уйдет». При первой вести о запьянствовавшем студенте, как боевой конь при звуке трубы, встрепенулся весь отряд. Бесспорно, пьяницу надо удалить, это ясно, это решено, с этим все согласны. Но «вотировать» удаление должно «товарищеское собрание». Иначе — обструкция или даже и забастовка.

Я не забуду, как уполномоченный одного из отрядов по настоящему страдал, не в силах разрешить вопроса, кому послать телеграмму о покупке трех поросят к рождественским праздникам: сестре, заведывающей хозяйством отряда, или врачу-распорядителю (так постановили именовать старшего врача). Кому ни телеграфируй, другой непременно «принципиально» обидится и, пожалуй, даже «уйдет», — из-за трех поросят! Кончилось тем, что в адресе телеграммы были обозначены оба местничавшие во имя равенства.

Это смешно. Но помню другой случай местничества, заставляющий меня и теперь вздрагивать.

Один медицинский «коллега» публично в лазарете утверждает, что у раненого, бывшего на руках у другого коллеги, в черепе трещина.

— Позвольте, — говорит второй, — это мой раненый, а не ваш. Вы нарушаете правила товарищеской этики.

— Позвольте, — возражает первый, — примите же во внимание и начала общей гуманности. Во имя их я утверждаю, что трещина есть, и необходима трепанация.

— Позвольте, кроме того, вы дискредитируете мой авторитет у сестер, которые тут присутствуют. Я не могу этого допустить. Я обнажу череп больного, и это решит вопрос.

И совершилось во имя равенства местничества нечто поистине варварское. Вот, как рассказывал об этом «обиженный коллега».

— Я делаю разрез кожи вдоль, я делаю поперек — и обнажаю весь череп. Коллега водил, водил своим носом по черепу — он, знаете, близорук: — нигде ни малейшей трещины! Повернулся и ушел. Сестры улыбаются уже по его адресу... Ну, зашил кожу. Больной умер.

Положим, раненый был безнадежен и без памяти. Но разве не мог этот варвар подождать несколько часов и «обнажить череп» мертвому?

Помню, что ни врачам, ни сестрам и на ум не пришло это соображение, ни тогда, ни после: решались великой важности вопросы — товарищеской этики, авторитета врача у сестер, равенства и — местничества.

Владимир Дедлов


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"