На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Православное воинство - Публицистика  

Версия для печати

Нелегко люди жили, а душа пела…

Военное детство монахини Марии

Во многих белорусских и русских городах Матушку Марию (Литвинову) знают по ее спецкурсу «Медицина и православие». На ее лекциях «Духовные аспекты медицинской этики» всегда много слушателей. Сегодня матушке 77-й год, но каждую неделю она куда-то едет с православным фестивалем «Кладезь» и со своим родным Свято-Елисаветинским монастырем. Она говорит о том, что поездки ее не утомляют: она любит путешествовать. В детстве матушка Мария была девочкой Лидой. По ее воспоминаниям можно написать роман. Детство – это маленькая часть ее большой, значительной жизни. Лидия Ивановна Литвинова, врач, кандидат медицинских наук, преподаватель Минского мединститута, мастер спорта по художественной гимнастике, стояла у истоков создания в стране спортивной медицины. И сегодня, приняв монашество, врач от Бога – она полностью отдает себя людям.

 

Папина гитара

 

Моя семья жила в городке Чугуеве, неподалеку от Харькова, в районе Зачуговка. Происхождение названия очень просто: райончик лежал за рекой Чуговкой. Я хорошо помню отца еще до войны. Он очень любил украинский язык, наслаждался его звучанием и настолько красиво декламировал стихи, что я заслушивалась. Еще папа здорово играл на гитаре, а я – танцевала. Слух у него был замечательный, у мамы – красивый голос, и они вдвоем так хорошо пели! И я пела вместе с ними. Украина – земля певучая. Выйдешь на крылечко – и слышно: в трех-четырех местах поют. И как! В два, в три голоса, красиво, просто чудесно. Перед войной отец купил себе еще и скрипку и учился на ней играть. Всюду, куда бы ни пошел, он носил с собой гитару. И взял ее с собой на фронт. А было ему уже целых двадцать восемь лет!

 

Как началась война?.. Не помню ярких моментов ее начала, вдруг все вокруг стали говорить: «Война, война, война…» Мы жили далеко от самого первого ее удара. Но когда папа улетал на фронт – это незабываемо. Вдруг мой дядя Валентин, который всего лишь на семь лет меня старше, закричал:

– Аня! Аня! Скорее беги! Ваня летит, Ваня летит!

– Ты что, с ума сошел? – говорит моя мама Аня – Откуда ты знаешь?

А он кричит, такой возбужденный:

– Он уже не первый раз заходит над нашим огородом! Уже сейчас будет третий раз заходить! Он уже один раз останавливался и крыльями махал.

Тогда летали «кукурузники», самолеты с двойными крыльями. Мы все выскочили во двор и смотрим. А самолет, действительно, заходит с неба и низко-низко летит над нашим садом… И вдруг над самым огородом завис на несколько секунд и помахал крыльями. Мой двенадцатилетний дядька как закричит:

– Он что-то бросил! Он что-то бросил! – И побежал в огород. Шустрый такой мальчишка, прибегает и приносит носовой платок. Я когда это вспоминаю, всегда плачу… Мама развернула платок – там камень и записка: «Улетаю на фронт. Проститься не дали». И всё…

И тут пошла у нас подготовка к отъезду. Уже сказали, что Чугуевское военное авиационное училище, в котором работал отец инструктором, эвакуируют. А всех летчиков и даже инструкторов по летной подготовке отправили на фронт. Буквально в первые дни войны большая часть этих людей погибла. Но мой папа провоевал до Сталинградской битвы. И перед самой Сталинградской битвой, летом 1942 года, его ранило, и он попал в госпиталь. Мама получала от него письма и радовалась: ведь он жив, в госпитале, а не в аду Сталинградской битвы. Теперь – жив! А что дальше будет – то будет потом… Мы все тогда жили настоящим днем, а иначе – не выдержать напряжения.

В госпитале, как и везде, папа не расставался со своей гитарой. Пока он лежал, весь госпиталь благодаря ему пел: и раненые, и медсестрички. Я так подозреваю, что из-за гитары в него влюбилась лечащая врач – она его не отпускала! Папа писал: «Дорогие Анна и Лидочка, я чувствую, что уже здоров, что меня можно выписывать, но почему-то врач этого делать не торопится»…

Когда главный врач обходил палаты, каждый раз отправлял его:

– Литвинова Ивана – на выписку! Вдвоем с подругой-гитарой!

Но лечащий доктор перечила, не соглашалась:

– Нет-нет, Литвинову еще рано, рано. Он еще недельку должен побыть, он еще не до конца выздоровел.

Я потом на эту тему думала, рассуждала и поняла, что его держало в госпитале Проведение Господне. Как раз, когда она его в очередной раз задержала, приехал какой-то начальник из авиационного штаба полка Советского Союза. Он искал работников для школы по переподготовке летчиков на новые типы самолетов. И нужны были любые педагоги, но особенно – военные летчики-инструкторы, которые могли бы обучать пилотов. Работники авиационного штаба ездили по госпиталям, собирали всех, кто остался в живых. И вдруг находят такого Литвинова – специалиста высокого класса! Чиновник дал папе бумагу, карандаш и сказал:

– Напиши полет по кругу.

 «Полет по кругу» – это основной фундамент обучения. Папа мне потом рассказывал:

– Я писал несколько дней, очень подробно. Когда отпечатали, получилось пятнадцать-двадцать страниц. Он как глянул, так сразу меня отправил в дивизию в Арзамас.

Так папа вырвался из госпиталя, конечно, вместе со своей гитарой.

 

Вцепившись в корзинку

 

А мы в это время жили в эвакуации. Вернусь к тому моменту, как отец улетел на фронт. Приблизительно через месяц мы с мамой собрались и были готовы к эвакуации. Дедушка запряг свою лошадь и привез нас на телеге на вокзал, на подводе лежали все наши вещи. Нагрузились, уверенно идем к поезду, а нас не пускают. Мы с мамой лезем в вагон, а нас – оттуда выталкивают. Мы даже уже нашли места, сели, а нас пришли и выкинули. А почему так получилось? Да потому, что многие уезжали с мужьями, мужчины «своих» посадили, а мама беззащитная – можно и выкинуть. Вот так нас и вытеснили из поезда. Мама плакала, я – тоже в рев. Я так горько и долго плакала, что меня начало трясти, как от холода. С тех пор меня долгое время, уже взрослую, охватывала эта тряска у поездов. Раньше были не такие тепловозы, как сейчас, а паровозы с огромными колесами, с таким громким звуком «чух-чух-чух», паром… Как только я это все увижу, меня сразу начинает трясти, да так, что даже зубы стучат. Лет до тридцати у меня вокзальная обстановка, вид поезда, соединялись с этим страхом, с понятием войны. Посмотрел на нас дедушка, повздыхал и говорит:

– Ладно, не ревите. Поехали домой, – погрузил нас обратно, и мы вернулись в бабушкину хату. Только мы расположились – прибегает какой-то парнишка в военной форме и зовет нас:

– Литвинова, сейчас едет колонна «бз», бензоколонна. Там есть еще кабинки свободные. Берите дочку свою и давайте скорей бегите! Мы уже едем!

Она спрашивает:

– А что взять?

Он уже побежал, вернулся и внушительно так говорит:

– Ничего не берите! Положить совершенно некуда. Потому что сзади бензин, а спереди шофер и одно место. Девочку, – он посмотрел на меня и, кажется, остался мною доволен – ведь я была совсем маленькая, меньше своих сверстниц. – Девочку возьмете на руки – и всё. Торопитесь!

Мне мама дала корзинку плетеную, куда положила документы и еду. Мне ноша – корзинка, а маме ноша – я. И вот сели мы в кабинку грузовика и поехали колесным ходом: я на руках у мамы, у меня на руках – корзинка. Даже в ногах не было места. Подъехали к Днепру и началась переправа. То есть, мосты уже разбомбили и переправиться было бы невозможно. Но для переправы сделали временный понтонный мост: прямо по воде разбросаны пустые железные бочки, а на них – доски. Страшно было на вокзале, но страх, пережитый на переправе, описать невозможно… Всё это сооружение качалось и кренилось, вдруг поднималось и опускалось, вокруг плескались высокие волны, а через них – ехали машины. И вот мы въехали на эту шаткую переправу на зеленой машинке с длинным носом – такой, какую сейчас можно увидеть только в кино. Бочки-доски все раскачиваются в разные стороны, вода плещет и бьется с силой прямо в боковые дверки, где мы сидим… Я так кричала, так плакала от страха!

Мама меня прижала к себе и очень спокойно повторяет:

– Тихо, тихо. Успокойся. Тихо-тихо-тихо…

А я не могу успокоиться, меня всю колотит опять, я чувствую, как меня трясет, каждую жилочку, и плачу от этого еще сильнее… Дальше – больше: нас на переправе начали бомбить. Видим – одна машина уже упала в воду. А мы едем дальше – мимо нее. Водитель смотрит вперед и крепко держится за руль, даже бровью не ведет. Я чувствовала, что он – наш защитник, на него можно положиться. Но все равно орала и тряслась, вцепившись в свою корзинку.

Мама потом говорила, вспоминая тот день:

– Боже мой, я посмотрю на него, думаю – кто нас везет?! Молоденький совсем – мальчишка!

Маме самой было двадцать пять лет – девочка еще совсем! И этот мальчик лет двадцати... И я – еще меньше, которая орала и плакала за всех нас, так мне было жутко и страшно.

 

Дорога с приключеньями до Чимкента

 

Мы переправились и ехали все время дальше, дальше, дальше. И так домчали до Воронежской области, города Борисоглебска. Во второй машине ехали наши знакомые: такая же женщина, как мама, у которой муж улетел на фронт, а она – на девятом месяце беременности. И как только оказались в Борисоглебске, у нее начались схватки. Водитель подъехал к нам и говорит:

– Это ваша подруга?

Мама встревожилась:

– Да. Что-то случилось?

– Она сейчас рожать будет… Готовьтесь, – и поехал аккуратно-аккуратно вперед.

Мама тогда стала на подножку, меня посадила в кабинку. И люди наблюдают такую картину – машина едет медленно, дверка открыта, мама стоит на подножке, держится и у всех прохожих спрашивает:

– Где родильный дом? Куда ехать?

 И все люди показывают:

– Туда! Туда! Налево! Направо! Туда!

 И обе наших машины поехали в родильный дом. Только привезли, ввели роженицу в больницу, она тут же упала и даже не дошла до палаты, а прямо в коридоре родила Витальку! Так началась наша жизнь в Борисоглебске.

Мы в Борисоглебске задержались примерно на месяц. Жили у одной женщины, чья сестра страдала открытой формой туберкулеза. Мама очень боялась заражения. Она купила литровую бутылку «тройного» одеколона, и всю меня протирала им по нескольку раз в день и даже ночью. Пришло время – сказали, что все мы поедем в Среднюю Азию, в Казахстан. Нас посадили в «теплушки», из которых насобирался длинный товарный поезд. В вагоне дверей не было – открывалась полностью его передняя стена. Откроешь, а там сплошные двухэтажные нары. Нижние – сантиметров сорок от пола, следующие – где-то метр над ними. Посередине вагона сделана вырезка для печки, стоит чугунная печурка и от нее труба уходит в крышу. Мама, ученая на Чугуевском вокзале, сразу сориентировалась и заняла «хорошие места» – при входе в уголочке.

– Лидочка, мы будем жить здесь! – позвала она меня и быстро разбросала по нарам наши вещи. В секунду все остальные «места» тоже были заняты: оба длинные «этажа». Мама организовала для нас уютное местечко, мы там спали, вместе лежали всю долгую дорогу, и ели, и играли. А ехали мы месяца два – нас везде загоняли в тупик, останавливали. И мы в тупиках пережидали эшелоны с продуктами, идущие на фронт. Мы их пропускали: они шли с востока на запад. А мы двигались наоборот: с запада на восток. И поэтому нас отгоняли, отгоняли, отгоняли. Несколько раз мы попадали под бомбежку. Вдруг поезд останавливается, все люди выскакивают – и врассыпную.

В конце концов, прибыли в Казахстан, а там – степи, непривычно огромные пространства, где и кустика не найдешь... А по нужде нас выводили на улицу, потому что туалетов в товарняке нет. И всегда было очень смешно, когда поезд остановится, и мужики кричат:

– Женщины! Женщины! Кустики! Кустики! – Все обрадуются – и бегут к кустикам! Ехали мы по степи долго: жарища, духотища, пыль, грязь, и стали болеть в вагоне дети. И дизентерия, и коклюш, и отравления, и фурункулез – каких только болезней не ходило по нашим вагонам… Несколько детей умерло, их похоронили по дороге. Воды нет, руки помыть нечем... А меня опять спасла бутылка с «тройным» одеколоном. Мама, не переставая, меня им умывала, протирала, и я не заболела.

 

Так мы доехали до Чемкента, выгрузились и узнали, что мы здесь не одни такие: перед нами прибыли эвакуированные училища. Какова же была радость узнать, что сюда приехало и наше училище! Мы поселились на высокой-высокой горе, где стояли длинные кирпичные бараки. Заходишь в барак, в коридорчике – множество дверей, за каждой из них – комната. И у нас появилась отдельная маленькая комнатка. Я спала на раскладушке: на козлах – брезент. Однажды, помню, спим мы с мамой, и вдруг я просыпаюсь оттого, что надо мной раскачивается лампочка. Смотрю – не только лампочка: всё вокруг шатается и двигается, мебель ползет… Моя раскладушка распалась, упала плашмя, и я вместе с ней. Мама меня подхватила без слов и – на улицу. Я говорю:

– А что случилось?

– Землетрясение!

Оно было не сильное: пять или шесть баллов, но все же нас потрясло. Все боялись оставаться в доме, выскочили на улицу и переждали землетрясение вместе. Я уже не боялась: вместе со своими – не страшно.

 

Детские хитрости

 

Все люди нашего училища, женщины, дети и мужчины, которые не улетели на фронт, жили рядом с нами. Я помню, что с нами соседствовала семья: тетя Маруся с мужем и их сын. Муж ее работал финансистом нашего училища. А она – тайно встречалась с врачом! Уходя на свидание, они брали меня для отвода глаз. Тетя Маруся очень красивая, и ее сын казался мне таким красавцем! Он уже учился в школе и так мне нравился! Врач по фамилии Бурбело лечил меня и маму и считался самым хорошим доктором. Он зайдет к соседке, когда мужа нет – и они берут меня на руки и идут прогуливаться. Навстречу проходят все свои из училища и видят: всё нормально, эта пара просто помогает одинокой женщине присматривать за ребенком. Гуляем мы так гуляем, и дядя Бурбело меня спрашивает:

– Лидочка, а кого ты больше любишь? Тетю Марусю или меня?

Я была такая хитрая: долго думала, что же сказать? Скажи «тетю Марусю», так дядя Бурбело обидится и лечить не будет. Скажи «его люблю больше», а тетя Маруся – моя соседка, а мне ее мальчик нравится. Долго думала, как же сказать, и в конце концов ответила:

– Я вас люблю одинаково.

Вот такая хитрюга я была с самого детства. С тех пор, когда говорят про детей, что они в чем-то глупее взрослых и их надо учить, я думаю: Боже мой, как взрослые ошибаются! Дети – такие же, как взрослые, и всё понимают. Все мои воспоминания и переживания, все внутренние борения и движения совершенно взрослые, с самых ранних моих лет.

А потом я ходила в детский садик. Мама не хотела меня отдавать, но все советовали:

– Что ты, надо обязательно!

Там я проявила себя негоже. Стыдно до сих пор – я даже каялась. В детском саду нам дали вареники с картошкой. Но какое же противное было тесто! С остюками, из непросеянной муки – я только нажала его, и эти остюки мне впились в небо… Я не могла есть, меня чуть не стошнило. И я не стала есть – отодвинула противную тарелку. Подошла воспитательница:

– Почему ты не ешь?

– Не хочу, – ответила я и отодвинула тарелку еще подальше..

– Кто не съест вареники, тому винограда не дадут, – воспитательница была строгая.

Я думаю: да, я попала… Там же, в Казахстане, красота такая – и дыни, и арбузы, и виноград! Мои мысли пошли дальше: что же мне делать? Ведь я так люблю виноград. И не хочу эти вареники. Как же мне не дадут винограда? Этого нельзя допустить! Надо что-то придумать… И я придумала: пожую-пожую – и брошу под ноги мальчику-соседу. Опять пожую-пожую – и под ноги не себе, а ему. Все пережевала и пошла спать, оставив пустую тарелку. Вдруг меня поднимают, приводят в комнату воспитателя и допрашивают:

 – Ты сидела с этим мальчиком? – он стоит в бельишке и ревет.

– Да, – отвечаю.

– Это ты пожевала и выплюнула вареники?

 Тут уже деваться некуда.

– Да.

– И ты подбросила?..

Я молчу, плачу и киваю.

– Я так не делал, я все скушал, – ревет мальчик, весь распухший слез. Сначала его разбудили, наказали, а потом уже пришли за мной. Ой, как мне было стыдно! До сих пор, всю жизнь стыдно за такую пакость!

 

А потом меня потеряли. Вышли гулять в парк, а я рот разинула и пошла все рассматривать: мне всё интересно. И заблудилась, и никто не спохватился обо мне. Как я испугалась, как плакала! Так было мне страшно! И точно Господь вывел: как-то шла-шла-шла, смотрю – вот мой детский сад. Я сама вышла на него, а воспитатели даже не спохватились. Когда я рассказала об этом маме, она меня перестала туда водить:

– Нет, будешь дома сидеть, не надо больше никаких этих садов.

Все это время мама писала папе письма, а папа – маме. Мы жили его письмами.

Наконец, папа нам сообщил: «Я уже в Арзамасе, а не на фронте. Приезжайте ко мне, хватит нам жить в разлуке». И мы поехали.

 

Тыловая война

 

Боже, как тяжело было ехать! Столько было воровства, столько подозрительных людей! Эта вся гадость вылезла, лучшие ушли на фронт, и вся пена как-то обнажилась. Столько было жуткого в тыловой жизни, по крайней мере, глазами ребенка. Может, взрослые этого не замечали? А я же маленькая, меня всё пугало.

 

Помню, сели мы в поезд, было холодно-холодно. А я сидела-сидела и говорю:

– Мама у меня ноги замерзли.

Мама спросила:

– Тебе больно?

Я говорю:

– Нет.

– Снимай, – сказала мама и сама стала стаскивать с меня обувь. А она не стаскивается. И у меня ноги не просто замерзли, а отмерзли. У меня пальцы примерзли к бурочкам, я их просто уже не чувствовала. Достали ножки, а они уже совершенно белые. И с тех пор у меня очень сильно мерзнут ноги, от всего: от холода или переживаний…

Моя мама, Литвинова Анна Ивановна, в девичестве Балакирева, наверно, не случайно родилась с такой музыкальной фамилией. Она у меня отличалась какой-то особенной чуткостью – она так чувствовала обстановку, людей, что могла предвидеть беду. И мне это как-то от нее передавалось. Помню, она всегда на руке носила часики, которые в дороге замотала косынкой. А цыганка увидела и говорит:

– Ах, ты хитрая какая. Что это у тебя там?

– Рука болит, – отвечает мама.

– Да? У тебя рука там болит, – передразнила с издевкой. Поняла, что это – просто мамина находчивость. Все эти моменты создавали напряжение – оно просто висело в воздухе.

Не забыть еще одну поездку. Уже в сорок четвертом году нам удалось съездить на Украину и вернуться в Арзамас. Чугуев освободили. Мы везли оттуда много вещей и большую корзину сливы «угорка». Это – такая маленькая остренькая сливка, вкусная-вкусная.

– Вот приедем в Арзамас, – обещала мама, – я ее замочу, и ты посмотришь, как мы всегда раньше, в мирное время, готовили вкусную сливу.

Надо было сделать всего одну пересадку, а вещей – много. Мама сказала:

– Постой здесь. Смотри – не отходи. Следи, не отводи глаз. А мне нужно билет закомпостировать – на билет надо штампик поставить, чтобы нас взяли в другой поезд. Я постараюсь быстро, – и помчалась на вокзал. Я осталась с вещами, а тут подъехал поезд, и такая началась посадка! Один на одном все лезут, через окна подают, через окна же и людей втаскивают, потому что уже через двери не пускают… Всем надо ехать! И я, конечно, рот раззявила – наблюдаю, как люди лезут в вагон. Смотрю: подбежал какой-то мальчишка, за корзину хвать – и наутек! Я это вижу, кричу, а ничего не могу сделать: остальные вещи утащат, если я за ним побегу! В это время мама – как она почувствовала? – подбежала и кричит:

– Я, негодяй, сейчас догоню тебя!

 А он уже полез под поезд. Но она все же подбежала и метров за десять кричит:

– Я сейчас тебя прибью!

Он испугался, видит, что не сумеет быстро перебраться – корзина тяжелая, бросил. Мама подлезла под поезд, вытащила сливы и на меня накричала:

– Раззява! Что ты? Я же тебе сказала – смотри!

Я – молчу… И думаю: а что я смогла бы сделать, даже если бы смотрела? Смотри – не смотри, не убережешься. Тяжелая сложилась военная атмосфера, особенно на вокзалах, на переправах…

Но мы доехали – и сливы довезли.

 

Мой папа – летчик-ас

 

В Арзамасе меня потряс аэродром! Мы сначала жили на аэродроме. Там стояли ДОСы – дома офицерского состава, где каждый день мы все, что можно, законопачивали. Этот аэродром был секретный, на нем сотнями стояли самолеты. И каждый день приезжали летчики, притом часто с бомбардировщиков, их переобучали на новые типы истребительных самолетов. Обучение шло не больше трех месяцев. Это очень поверхностно – чтобы ориентироваться в бою, нужно быть асом. Конечно, в первых боях больше половины слабо подготовленных людей погибало.

Мой папа, Литвинов Иван Андреевич, был летчик-ас. Таких было немного – единицы. Таким был папин друг по фронту Зеленкин – герой Советского Союза.

– Если летишь в бой с Зеленкиным – вернешься живым, – рассказывал отец. – С ним все возвращались.

Папа обладал тем же качеством, только он не так много вылетал в боевые действия. Эти летчики настолько удивительной квалификации притягивали к себе везение. Я спрашивала потом у папы:

– А можно было отказаться лететь в бой?

– Разрешалось отказаться, но старались этого не делать. Я, по крайней мере, никогда этого не делал.

Папа рассказывал, что среди летчиков бытовало такое поверье: если человек чувствует, что ему нехорошо на душе, он не летит. В их повадке велась такая ситуация: собираются летчики, завтра – боевой вылет. Кто-то достает свои семейные фотографии, жены, детей, письма и отдает товарищу, который завтра не летит.

– Пусть, на всякий случай, побудут у тебя...

Погибнет! Как будто чувствует человек, что может не остаться в живых.

– Смотришь: свои партийные билеты оставляли, документы. А тут фотографию достает и обязательно адрес скажет, куда отослать… И нету человека, – рассказывал отец. – Я никогда так не делал.

И еще у папы сохранялось железное правило: никогда не выпивать накануне перед вылетом. Никогда. Собственно, им было положено – пятьдесят грамм водки в ужин. А другие этим правилом пренебрегали. Он говорил:

– Я, знал, что все равно реакция снижается, все равно ощущения не те. Я самолет чувствовал, как свою вторую кожу. Для меня самолет – всё.

Настолько он его чувствовал… Были с ним такие сверхъестественные случаи! Я все это хорошо помню. К каждому летчику прикреплялся свой механик, который обслуживал его самолет. Механик отца завозился, уже все взлетели, а они – никак. Уже по рации передают: «Подлетают немцы, надо уходить. Давай, Литвинов! Лети скорей!»

– А я не могу, – рассказывал папа. – У меня механик не готов, еще что-то не доделал. А механик должен был уходить с другими, у кого самолет больше. А мой самолет – одноместный, только летчик и помещается! Все уже улетели. Как его бросить? Это значит – оставить его на «съедение» врагам? Думаю, ладно. Как-нибудь взлетим – и затолкал его в хвост, он такой щупленький, маленький.

Папа еле взлетел, потому что сразу балансирование у самолета другое… Да еще в этом же полете их обстреляли. Папа вспоминал:

– И я был уверен, что везу труп. Наконец, сел, хоть и с большим трудом. Прислушиваюсь: как ты там, Вася? Ты там жив?.. Высовывается! Я так обрадовался, что он жив остался!

 

А в другой раз отца обстреляли «наши». Папа пролетал над станцией, видел вокзал, паровозы. И вдруг зенитки!

– И вижу, что наши стреляют! И вот такую дырищу пробили в крыле. С большим трудом посадил. Сразу же самолет перекосило. И когда сел, подошел, посмотрел, у меня даже сердце упало: два миллиметра от бензопровода. Чуть-чуть – и всё. Взорвался бы.

Тогда крылья наших самолетов делали перкалиевые. Что это такое? Это – льняное полотно очень прочное и покрыто специальной краской, которая создает ровность, как грунт. Эта краска страшно горючая, не говоря уже о ткани: чуть-чуть искра не дай Бог упадет – и самолет, как свеча, сразу воспламеняется… Отец вышел живым из пяти смертельных случаев. И я пришла к выводу, что у него был ангел-хранитель настолько мощный! Как он его оберегал! За его доброту, за такое удивительное свойство характера никогда не стремиться ни к каким начальствованиям, любить свою Родину во всех ее проявлениях – и в бою, и в песне! Он был талантливейшим летчиком, о нем писали в газете «Красный сокол». Статья называлась «Три с половиной месяца в воздухе» – в свои тридцать с небольшим лет он уже налетал столько часов!

Папа, очень медлительный в быту, долго одевался, медленно ходил. Мама у меня горячая, холерическая. Она всё его пошевеливала:

– Тебя надо вечно подгонять! Я тебя вечно жду!

Но эта замедленность однажды спасла целых две жизни. После театра военных действий летчики все равно улетали в тыл, они никогда не были на передовой, всегда возвращались. Потому что они ценились на вес золота. Но немецкие бомбардировщики особенно охотились за летчиками. Папа рассказывал:

– Сижу я у себя, отдыхаю, а нужно идти на ужин. За мной зашел один летчик и говорит: «Ну, давай, Литвинов, вечно ты мешкаешь. Пошли скорей». Я ему: «Ну, подожди. Я еще не оделся, не обулся». Он меня торопит, говорит: «Да что ты! Все уже пошли. Я так проголодался – одевайся скорей». И ждет. И я его так сильно задержал, что-то медлил все со своим одеванием. Наконец, оделся. Идем. Сто метров не дошли до столовой, и тут – бомба прямого попадания, прямо в столовую. И все там, сколько было, триста человек, в куски…

– Как я тебе благодарен, – товарищ долго потом был потрясен случившимся, ходил за отцом по пятам. – Господи, это ж надо! Мы с тобой были бы на том свете… Спаситель мой!

После этого у папы появился аргумент в свою защиту, он маме всегда говорил:

– Вот видишь, Аня, ты меня все торопишь. А эта моя привычка спасла тебе мужа.

И мама, вспомнив этот случай, переставала его торопить.

 

Жизнь на аэродроме

 

Аэродром мне тоже запомнился на всю жизнь. Потому что с этого аэродрома каждый день вылетали самолеты. Тогда я влюбилась в мальчика из Москвы, мне исполнилось семь лет, а ему – уже десять. Его отец служил главным инженером нашего авиационного полка, а мой папа – начальником эскадрильи и обучал летчиков. Моему другу его отец давал ракетницу и он, мальчик, сам выпускал в бой самолеты. Они стояли тройками и по ракете – взмывали. Через минуту к стартовой черте подъезжала еще тройка, через минуту – следующая… И все летели на фронт, на фронт, на фронт. Когда он вырос, мы вспоминали:

– А ты помнишь, как я стрелял ракетницей, как мне папа давал командовать самолетами?

– Я не помню, но я слышала и видела самолеты… Но не тебя.

 Я не стояла рядом, потому что туда никто не допускался. Но мне очень хотелось быть рядом с ним. Я просто слышала и видела, как раздавался хлопок и они взмывали в небо: тройка за тройкой. И так – каждый день. Кроме того, постоянно происходила учеба, которая нередко заканчивалась авариями. Даже не на фронте, а во время обучения все могло быть. И я помню, как погибли два моих любимых летчика. Это были такие красавцы, такие отличные парни… Одному было всего двадцать шесть лет, другому – двадцать восемь. Семьи их жили там же, в Арзамасе. Они столкнулись в воздухе, лоб в лоб – стукнулись и рухнули. Казалось бы, такое большое небо…

Если погибает летчик, надо как-то сообщить жене. Эти случаи были настолько часты, что сложился в части обычай – традиционный состав оповестителей несчастья приходил в дом вдовы. Собирается человек шесть: начальник или заместитель полка, комиссар, кто-то из друзей и кто-то из жен. Из жен обычно ходила моя мама. А поскольку она боялась оставлять меня дома одну, всегда и везде таскала с собой. Пошли мама, папа, начальство и я. Вот мы стучим, входим. Жена на нас посмотрела, сразу все поняла и упала в обморок. Какие парни погибали!!! Боже мой. Это просто не в сказке сказать, ни пером описать. Самый цвет нации, тогда в летчики отбирали так, как сейчас – в космонавты. Это такие здоровые были люди!

Мой папа, хоть и невысок, но тоже отличался отличным здоровьем. Он еще в пятьдесят лет мог сделать стойку на руках из положенья лежа! Сильный, мускулистый, такой выносливый…

И на фронте погибали очень тяжело и очень страшно, а иногда – и просто глупо, из-за несовершенства самолета. Уже не двукрылые, а однокрылые самолеты «ЛА», разработанные инструктором Лавочкиным, просто рассыпались в воздухе. И летчики написали в Москву письмо: «что вы производите, что вы выпускаете, люди гибнут на вашем хламе, не долетая до фронта!» И Лавочкин сам приехал в наш полк – он не поверил, что его самолет так плох.

– Не может такого быть, чтобы мой самолет был столь непрочен! Это – клевета! – выступал он перед летчиками в ДК.

 А один летчик встал и сказал:

– Хотите, я развалю ваш самолет!

Лавочкин говорит:

– Золотые часы тебе отдам, если развалишь. Но останься только живой.

И летчик сделал это – выбросился с парашютом. Почувствовал момент, как начинается вибрация, от которой отваливаются детали. Оговорюсь, что для летчика покинуть свой самолет, оставить и не посадить – это страшная трагедия. Все летчики были воспитаны так, что до последнего момента надо стараться спасти самолет: ведь это очень дорогая штука. Жизнь тогда ценилась гораздо меньше, чем все остальное. И люди были так воспитаны, что жизнь можно отдать, а самолет – нельзя. И этот смелый летчик, когда почувствовал, что машина начинает трещать по швам, дождался отрыва детали и прыгнул с парашютом. Благодаря этому подвигу конструкторы начали работать над самолетом и многое в нем исправили.

 

Сначала мы жили на аэродроме, потом нас перевели в село. В ДОСах мы каждый вечер занавешивали все окна, чтобы не было видно ни полосочки света. Все зашторивалось до основания: любое светлое пятнышко могло выдать, где находится наш засекреченный аэродром, который так искали немцы. Они мечтали его разбомбить – это была бы для них потрясающая операция. Сразу несколько сотен самолетов и летчиков – какая завидная добыча! Но Господь нас скрыл от вражеских глаз. Ночью мы видели только шторы, а днем мы смотрели на мир сквозь наклеенные на окна бумажки. Эти бумажные полоски держали стекла, чтобы они не сыпались на нас во время бомбардировок.

 

Мои полеты

 

Потом мы снова переехали в Борисоглебск, в авиационное училище. Там я пошла в четвертый класс. А когда я училась в седьмом классе, мы перебрались в Минск. Шел уже пятидесятый год. Минск тех лет был такой: от площади Победы до Первомайской ни одного дома, руины. На площади Победы стояли два дома, построенные немцами, в одном из них мы и жили. Посмотришь в окно – сплошные ямы и рытвины, никаких зданий, всё – разрушено. Так выглядела Советская улица, сдвинутая влево, узенькая, разоренная, совсем не напоминала она нынешний проспект. Потом уже начали насыпать грунт, ее расширяли, стали строить большой мост, и появился проспект Сталина. Кажется, прошла целая вечность – поносил проспект разные имена: и Сталина, и Ленина, и Скорины, теперь – Независимости. Но у меня перед глазами стоит та самая улица, Советская… Я в жизни больше не видела столько руин.

Расскажу еще о своих полетах. Когда я училась в девятом классе, мне довелось полетать с папой на самолетике! Тогда папу уже отстранили от истребительной авиации, потому что он не выдержал центрифугу. Приехал очень расстроенный, весь в горе:

– Как это так, я больше не буду летать на истребителях!

Мама страшно обрадовалась и говорит:

– Слава Богу, я так устала переживать!

Его направили в Минск, в аэроклуб, начальником летной части. Папа уже тогда стал подполковником и начал в Минске обучать гражданских людей. В аэроклубе была легкомоторная авиация, планеры и парашюты. Папа и я очень хотели, чтобы я спрыгнула с парашютом. А мама сказала:

– Только через мой труп!

Он маму любил, слушался ее… И отговорил меня:

– Ладно, Лида, мама не хочет. Не будем рисковать, не будем ее ослушиваться.

И тогда я ему поставила условие:

– Ну, тогда ты меня должен повезти в зону! Я хочу увидеть небо! Чтобы оно было снизу и сверху!

А «зона» – это значит фигуры высшего пилотажа, по которому мой папа – мастер спорта…

– Ну, что же делать, в зону так в зону, – грустно отвечает отец. Меня он тоже очень любил и не мог отказать.

Садимся мы с ним в самолет, он спереди, я – за ним. Взлетели, сначала по кругу проехали, потом поднялись выше… Он говорит:

– Сейчас будет «бочка Имельмана».

Несколько мгновений – и ты оказываешься вниз головой. Когда самолет только пошел вверх, у меня появилось такое ощущение, что меня кто-то за голову взял, опустил вниз и сильно-сильно прижал. Я ничего не успела понять. Летим. Папа спрашивает:

– Ну, что? Видела небо?

Я говорю:

– Ничего не видела.

 А мне так хотелось в положении вниз головой посмотреть за борт и увидеть под ногами не землю, а небо. Как будто смотришь вниз, а видишь небо... Я говорю:

– Хочу опять небо посмотреть!

– Так, а чего ж ты не смотрела?

– Так меня прижало!

– Ну, так ты ж держись! Держись и смотри!

А самолет без кабины – открытый. Вокруг – ветер, глушит, задувает.

Опять папа вверх взмывает, переворачивается, и опять такое впечатление, что сильная рука тебя берет и твою голову приталкивает к коленям. Так и не вышло мне увидеть небо! Я говорю:

– Ну, ладно. Давай что-нибудь другое.

– Ладно, давай уходить в штопор!

И вот он подымается вверх, потом вниз и – винтом вниз, вниз, вниз, вниз... А перед самой землей – фьюить – и вышел! Ощущения необычные, каждый раз воздух захватишь и не знаешь – дышишь ты или нет… Потом мы сели. Видим: кто-то к нам бежит. Оказалось, начальник аэроклуба – и кричит, руками машет:

– Литвинов, да ты что, с ума сошел? Ты что, с дочкой?

– Да! – гордо отвечает отец. – Моя дочь Лидия – смелая девчонка!

– Ну, и как тебе? – спрашивает у меня тревожно начальник.

 Я говорю:

– Замечательно!

Он говорит:

– Ну и ну! Ничего себе, детки пошли!

Все, конечно, страшно удивлялись. А я прошусь еще! Может, папа себя плохо чувствовал или торопился, он отказал:

– Ну, я сейчас больше не могу. Я тебе какого-то другого летчика дам, – увидел коллегу и попросил: – повези ее немножко, покатай.

И вот я села в другой самолет. Смотрю, мы садимся не на аэродром, а на поле. Я говорю:

– А что случилось?

А он бледный, молчит. А я допытываюсь:

– Так что же случилось?

Он говорит:

– У нас один мотор отвалился.

Оказалось, когда мы вылетели, один из двух моторов упал. У пилотов, как и у моряков, считается, что женщина на корабле – к несчастью. Я только сказала:

– Это из-за меня…

Он не спорил. Мы шли пешком вдвоем с летчиком с этого огорода – вот такое приключение. И больше я уже не летала, к радости моей мамы.

 

Голоса моих родителей

 

Закончилась война, но люди долго не хотели с ней расставаться. Долго она еще жила в рассказах и, как ни странно, в песнях. Когда собирались застолья, все мы пели военные песни. И совсем не грустили – радовались, что победили. А папа с мамой пели еще и довоенные песни. Отец по-прежнему играл на гитаре, только я танцевала уже не дома, а в городском саду…

Папа всегда участвовал в самодеятельности. Помню, как в полку на сцене он исполнял романс «Ожидание». Это незабываемо, я думаю, не только для меня. Мама пела в хоре и даже участвовала в трио, в дуэтах. Отец любил оперу «Запорожец за Дунаем». Вместе с мамой они пели сцену Одарки с Карасем: мама была Одарка, а папа – Карась. Это так красиво у них получалось! До старости они пели. Споют арии, потом – военные песни и закончат украинскими. Все выросли на Украине, а там вообще певучая сторона. Я многие песни на украинском языке позабыла, но когда вспоминаю – слышу голоса своих родителей… Как жаль, что сейчас не стали петь. Ведь нелегко люди жили, а душа пела. Пела народная душа все равно. Несмотря ни на что!

Что еще сказать о моем военном детстве? Несмотря ни на что, оно было счастливым, ведь со мной рядом были мои родители: мама и папа.

Как не благодарить за это Бога? 

Записала Татьяна Дашкевич


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"