На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Православное воинство - Публицистика  

Версия для печати

Совесть – это божья награда человеку

Послесловие к "Бородинской осени"

Я много раз порывался рассказать о неизменном участнике Всероссийского фестиваля "Бородинская осень" Николае Семеновиче Раужине да все никак не мог к нему подступиться.

Он завоевывал награды на фестивале, получал гран-при за свои документальные фильмы, а вот как-то так выходило, что промелькнет его имя среди других фамилий, задержится на слуху его имя, на том все и заканчивалось.

Совестливый и скромный человек. Так сказал о нем один из организаторов фестиваля Сергей Котькало.

Талисманом фестиваля назвала его певица Татьяна Семушина: "Рядом Раужин, и нам всем покойно".

В этих словах – большая правда.

Мне самому нравится и становится приятно, когда мы с Колей подолгу ведем разговоры. Не во время фестивальной гонки, а поздно вечером, когда участники спать укладываются. Или в автобусе по дороге в Можайск и обратно.

Мне нравится слушать, с какой преданной любовью он рассказывает о мордовской деревне, в которой родился и рос. Диву даешься, как сладко и вкусно он говорит о печеных куриных яйцах, которые вынимала из печи мать, а теперь вот сестра.

Мне интересно, когда он, нисколько не бахвалясь, вспоминает, как поступал и поступил на режиссерский факультет ВГИКа.

Видел, как он гордо радовался за певицу-землячку Веру Каяцкую. Как ребенок радовался.
Мне было обидно, как он отчитывал меня за певца Смелова, которому я совсем нетактично "вставлял" за капризность.

И все равно Раужин, Коля Раужин, – милый человек. Совестливый и справедливый. Талантливый. Всем сердцем любящий родную землю и человека на ней.

Вот как сегодня получилось: сначала Сергей Котькало, потом документалист Сергей Роженцев вспомнили 4 октября 1993 года. Мимо этой всенародной беды пройти просто не возможно: в этот день в Москве расстреливали не просто здание Верховного Совета – крушили народную власть и крепкую в мире державу.

Среди тех, кто был в здании, находился и Николай Раужин.

Вот его воспоминание о той трагедии и его фильм "Между днем и ночью", который удалось режиссеру сложить из спасенного съемочного материала.

Добавлю только: я не стал исправлять кое-какие грамматические погрешности в Колиных воспоминаниях. Посчитал, что нарушу биение сердца прекрасного человека.

НАС НЕ УБЬЮТ

 

Прошло 25 лет. Четверть века, но как миг! Меня позвало туда моё сердце, а сердце не обманешь. Первые несколько дней блокады, пока не отобрали камеру те, кто потом торговал съёмочным материалом, мне удавалось там снимать, и даже часть кассет удалось спасти – вынести тайным образом за пределы колючей проволоки. А сам остался... Нас было трое: два кинематографиста – я и Валерий, окончивший ВГИК на три года раньше меня, и прибившийся к нам молоденький, двадцати одного года, журналист молодёжной газеты из Перми Паша. Когда Дом уже горел после жутковатых танковых обстрелов, он, съёжившийся, спросил меня робко: "Николай, нас убьют?" "Не бойся, малчик, – иронично, без мягкого знака в нужном слове, утешил я его, – нас не убьют!" Я почему-то это знал... Рядом с нами, на тесной площадке перед входом в бетонный стакан зала Совета Национальностей, были оставшиеся в живых баррикадники. Они сумели перебежать в здание ранним утром, когда странные бэтээры в окружении не менее странных людей с автоматами ворвались с Рочдельской улицы во двор Парламента и открыли огонь по палаткам и начали их безжалостно утюжить. Всё это хорошо было видно сквозь жалюзи с шестого этажа парламентского пресс-центра, где удалось было прилечь на диване в тревожную ночь с третьего на четвёртое октября. Странность заключалась в том, что люди с автоматами были в гражданской одежде! Кто такие? Кто-то из депутатов предположил версии: афганцы, бейтаровцы, гайдаровцы... Когда посыпались огромные витражные стёкла перед роскошным входом в Главный зал заседаний и автоматная стрельба пошла непрерывным потоком, по внутренней трансляции призвали всех срочно перебраться в небольшой, но спасительный зал Национальностей. Прикрываясь мраморной баллюстрадой балкона, слыша, как звенят осыпающиеся от попаданий пуль роскошные хрустальные люстры, а на голову сыплется мраморная крошка от облицовки стен, мы сумели, как и некоторые баррикадники, улизнуть от пуль. Из среды баррикадников выделялась неразлучная пожилая пара: он был слепой и с палочкой, а она – зрячая. Появившийся перед нами "альфовец" мне сразу напомнил неугомонную в хаотичных движениях капельку ртути из разбитого в детстве градусника. Но у этой "капельки" в снаряжении была каска инопланетянина с опущенным забралом, бронежилет и длинный-предлинный автомат, который, казалось, был вровень его росту. Спецназовец сплясал перед нами свой трепетный ртутный танец, приказал занести руки за голову и сплести там пальцы. Потом гуськом провёл нас по разбитым вдрызг коридорам и вывел на улицу через двадцатый подъезд – в сторону памятника защитникам Красной Пресни. Нас обдало тишиной – никто не стрелял – и октябрьской прохладой со вкусом пороха и гари. Дом горел! Мы с коллегами прошествовали по Горбатому мосту, за которым начиналось оцепление. Там, на фоне бурого массива американского посольства, толпились какие-то странные и безликие люди, одетые в модные одутловатые куртки и спортивные шаровары. Они улюлюкали... Кто такие? Гайдаровцы?.. Один из них харкнул мне в лицо и крикнул: "Ублюдок! Подонок! Предатель!" (Этот момент был запечатлён неким человеком с любительской видеокамерой красного цвета). Не знаю, чем уж я так выделился, но больше ни блевотины ни выкриков не последовало. И вот, видимо, почему: по Дому шарахнули из гранатомёта! В ответ, непонятно откуда раздавшийся одинокий провокационный выстрел! Из корпуса, откуда нас только что вывели, сразу повалил черный дым и в ту сторону открылась плотная пулевая стрельба – это заработали спецназовцы, которые прикрывались бетонным ограждением соседнего стадиона. Прилегли все разом!

Баррикадников усадили в львовские автобусы. Несломленные духом женщины, которых, казалось, было большинство, открывали форточки, высовывались и звонко выкрикивали в сторону "ельцинских жандармов" обидные возгласы: "Фашисты! Убийцы! Звери!" Пригнанные сюда милиционеры стояли молча, с опущенными глазами. Но нашёлся один услужливый жандарм, который достал из кармана чёрный баллончик и начал остервенело брызгать каким-то газом в лицо смелым женщинам-баррикадницам. Газ раздувался в белое облако, и кто-то за спиной, знающий, определил, что это "черёмуха". Нас провели по "позорному" живому коридору перед американским посольством вдоль Конюшковской улицы и заперли на бетонной площадке перед 11-м отделением милиции на Баррикадной. Я хорошо знал это место и в историческом плане: во время событий на Красной Пресне (в 1905 году) здесь тоже располагалось соответствующее ведомство – жандармское отделение. Начали "шерстить" баррикадников. Обыскивать. Причём с такой настырной тщательностью, что со стороны это выглядело... комично, но с оттенком чёрного юмора. Зачем-то прощупывали – не поверите! – даже подвернутые (на фабрике) края пол одежды баррикадниц. Давят вшей там? Идиоты! С "баркашовцами" обходились нарочито грубо, уводили сразу внутрь здания. Мы должны были стоять на коленях. Вот в нашу сторону направился тот услужливый жандарм, который травил женщин газом. "Ого, – говорю я, – сейчас он будет, наверное, вшей искать в складках моего зонта". Коллеги, к сожалению, не улыбнулись на мою неуместную шутку. Но стоило нам заявить жандарму, что мы журналисты и что с нами непозволительно так обращаться, как он вновь проявил услужливость и даже по-свойски подмигнул мне, когда в моей раскрытой сумке обнаружились собранные на баррикадах листовки и прокламации. "Для истории", – сказал я ему. "Для истории", – ответил он. Обыск для нас закончился. Нас повели внутрь здания, где мы написали бумажки, что были задержаны во время исполнения служебных обязанностей. В помещении находилась группа солдат-дзержинцев из оцепления, которые вчера, третьего октября, во время прорыва демонстрантами блокады, оказались брошенными на произвол судьбы. Их, оставшихся без головных уборов, а это были шапки и каски, пригрели у костров баррикадники, а ночевать впустили в тот самый 20-й подъезд. Они, двадцатилетние пацаны, выглядели очень растерянными, словно готовились на казнь. Они ещё не знали, что их отобранные смельчаками головные уборы – каски и шапки – остались валяться возле проклятого телецентра Останкино... Они были очень голодны и спросили нас о еде. У меня в сумке, рядом с листовками, был бумажный пакет с огрызками хлеба. Всё, чем я смог им помочь. Надеюсь, их не били и не зачислили в предатели. А били, и, судя по всему, жестоко, доставшихся жандармам нескольких "баркашовцев". Когда мы пошли в сторону площади Восстания, догнали полусогнутого человека в униформе. Баркашовца. "Вам помочь?" – "Нет, нет, спасибо. Я дойду", – сказал тихо, но твёрдо. Мы пересекли площадь и направились к Цветному бульвару, чтобы выйти к Пушкинской. Нам очень хотелось доехать до Киевской и посмотреть на Дом с позиций танков-расстрельщиков. На Цветном бульваре веселился люд и звучала та же вульгарная музыка, которой травили нас из громкоговорителя все две недели блокады. Громкоговоритель был водружён на броневик возле Горбатого моста и на всю катушку распевал своеобразный гимн "ельциноидов" – "Путана-путана-путана..." в исполнении известного скакуна. В меня опять здесь, на Цветном, харкнули: "Ублюдок! Подонок! Предатель!"

Дальше угла при пересечении Украинского бульвара с Кутузовским пройти было невозможно. Оцепление. Спутниковые антенны мировых агентств, телекамеры, возбуждённые корреспонденты... Смех! Напитки с газом! Остался один. Еду домой. "Не бойся, малчик, – сказал я сам себе, – нас не убьют!" – Сказал без мягкого знака.

Иван Чуркин (Саров)


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"