На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Православное воинство - Публицистика  

Версия для печати

На той далёкой, на германской…

Читая фронтовые письма Андрея Евгеньевича Снесарева

Присловье «У каждого города свой норов» справедливо и в отношении к человеку, государству. Особенно ярко это проявляется в годину тяжких испытаний. А что может быть горше войны?

Век назад – в августе 1914 года – европейские нивы стали огромным полем сражения. Кровь людская не водицей, а речными потоками заливала благодатную землю, готовую одарить человека вызревшим хлебом насущным. Вместо того, чтобы принимать дары природы в трудах праведных, вроде бы самые «передовые и цивилизованные» государства предъявили себе подобным претензии не за столом переговоров, а орудийными залпами.

Первого августа началась невиданная братоубийственная бойня, позже учёные-историки, в конце концов, поименуют её – Первой мировой войной.

За ненасытную жадность, за неутолимое желание владеть и править всем и вся на алтарь сильных мира того положили головы около десяти миллионов воинов. Да ещё свыше семи миллионов сгинут безвестно, а три с половиной миллиона вернутся домой калеками. Речь о военных потерях, без учёта миллионных жертв мирного населения, без тысяч и тысяч сёл и городов, превращённых в пустыню.

И всё – огнём и мечом, отравляющими газами, голодом и холодом.

И всё – за господство на мировом рынке, где почувствовали себя обделёнными вырвавшиеся вперёд в промышленном развитии капиталистические страны – Германия, Соединённые Штаты Америки и Япония.

Первой ринулась в смертную схватку Германия. Ранее она создала Тройственный Союз из Австро-Венгрии, Италии. Позже в него вошли Болгария и Турция.

В ответ Англия, Франция и Россия объединились в военный блок – Тройственное согласие или Антанта (от французского слова «антант» – согласие). Блок вырастет до 28 государств. Сюда, кстати, перебежит «неверная» Италия.

Кому война, а кому мать родна.

Самыми расчётливыми оказались американцы. Их территорию от театра военных действий надёжно прикрывали два океана. Потому они в поте лица своего трудились «для фронта, для победы». Не без корысти. И – терпеливо ждали раздела добычи победителями. Когда таковые означились точно, то в апреле 1917-го вступили в Антанту. Потому – победу добыли с самыми малыми общими потерями в 1,2 процента.

…Всё ещё впереди.

В 1914-ом в семь часов вечера первого августа кайзер Германии Вильгельм объявил «войнушку своему брату» Государю Императору Николаю II, в его лице – России.

Первая мировая в сознании народа осталась «германской». Наш современник и земляк поэт Михаил Тимошечкин посвятил ей такие строки:

 

Отлетает тоска,

Боль былых поражений,

Ждут в Карпатах войска

Дни грядущих сражений.

 

Кротко на образа

Впрок успев помолиться.

Посветлели глаза,

Посуровели лица.

 

Огневая пурга

Вновь кладёт в изголовье

Голубые снега,

Окроплённые кровью.

 

И под будущей стражей

В сёлах и хуторах

Уж никто не расскажет,

Не напишет в стихах,

Как под смертными страхами

Да в чужой стороне

Гибли русские пахари

На германской войне.

 

Под ружьё поставили добрую половину трудоспособных мужчин. Из каждых ста крестьянских семей ушло по призыву 60 мужиков самого «тяглового» возраста, главные кормильцы семьи и страны. Деревня лишилась не только рабочей силы. Мобилизации в вооружённые силы подлежали лошади – больше трёх миллионов из сельского хозяйства.

Солдаты и офицеры шли воевать «за православную веру, царя и Отечество», за свободу братьев-славян на Балканах. На деле же пришлось немалой ценой спасать англо-французские армии. Знаменитое «чудо на Марне», спасшее Париж и Францию от неминуемого разгрома, сотворили безвестные солдаты России. Именно они «вызвали огонь на себя». Вместо благодарности союзники стремились чужими руками жар загребать. Просьбы или требования звучали схоже – «оттянуть как можно больше войск противника с Западного фронта на Восточный».

Что чаще всего и исполнялось в ущерб собственной боевой стратегии и тактики. Из-за чего русские войска нередко несли неоправданные потери. Это подтверждает свидетель тех спешных боёв, офицер британской военной миссии капитан Нейльсон: «Все последние наступления были просто убийства, так как мы без артиллерийской подготовки атаковали неприятеля, обладающего многочисленной лёгкой и тяжёлой артиллерией».

 

* * *

…В тихом домике Безручковых на окраинной улочке села Первомайское, ныне Россошанского района, а в прошлом – Дерезоватое Острогожского уезда, хранят фотокарточки почтенного возраста. Хозяин Михаил Николаевич, в недавнем колхозный агроном, показывает одну из них. Браво смотрятся четыре односельчанина – потомки слободских казаков. Мужики из резерва призваны в армию. Кто моложе, кто старше. На головах папахи. Гимнастёрки туго перепоясаны ремнями. При погонах. В городе выдалось «личное время». Вначале побывали у цирюльника – чисто выбриты, ровно подстрижены усы. Затем зашли сфотографироваться «на долгую память родным» перед отъездом на Юго-Западный фронт.

Известен лишь один из них: «дед по моей маме – Кузьма Андреевич Тютерев. Вот он – сидит в первом ряду слева. Чуть поджал под себя сапоги».

В ту минуту, когда мастер показался из-под чёрной накидки, попросил не шевелиться и не моргать глазами, никто из новобранцев, конечно, ещё не ведал, как сложится его судьба. С Тютеревым она обойдётся немилостиво. В очередном бою уже «тёртого» солдата свалит наземь оглушительным взрывом бомбы, брошенной с австрийской стороны. Осколками не посечёт. Контузия надолго лишит сознания, обездвижит. Кровь из ушей запечётся на лице, на голове. Его посчитают погибшим. Уложат в братскую могилу. И тут кто-то из похоронной команды крикнет: «Братцы! Да он живой! Шевелится!»

Счастье – хоть недужным, полностью лишённым слуха, но вернулся солдат домой. Руки целы, шило-иглу держат. Сапожничье дело за спиной не носить. Кормить свою большую семью мог. Гражданская война и крестьянская, местного масштаба, счастливо обошли Кузьму Андреевича стороной. А вот жена подвела, связалась с сектантами «фёдоровцами», вставшими поперёк советской власти. Семью Тютерева сослали на русский север. Повзрослевшие дети с потерявшей веру в сектантов мамой уедут, обживутся в Луганске. А хозяин навечно остался в архангельской земле, с какой не успел породниться. Он покинет сей мир с дратвой – крепкой нитью в пальцах на своём рабочем стульчике.

А Карпатские горы через два десятка лет снова окажутся невезучими для Тютеревых. Шла Великая Отечественная, Вторая мировая война. Третьего августа 1944 года уже сын – солдат 865 стрелкового полка 271 дивизии Пётр Кузьмич с большой группой однополчан бесследно пропал близ местечка Росточки Станиславской, ныне Ивано-Франковской области.

* * *

Из именитых наших земляков – участников Первой мировой – сегодня хорошо известен уроженец слободы Старая Калитва Андрей Евгеньевич Снесарев. Боевой «окопный» полковник и генерал. Кавалер трёх Георгиевских орденов и Георгиевского оружия. Начальник штаба дивизии, командир полка и двух дивизий, начальник штаба корпуса, командир армейского корпуса.

Полвека назад имя Героя Войны и Героя Труда нам вернул из забвенья учитель-краевед из соседней слободы Новая Калитва Иван Иванович Ткаченко. Он посвящал Снесареву занятия в школьном историческом кружке, выставку в краеведческом музее, газетные очерки.

«Удивительный земляк наш – военачальник и выдающийся учёный. Даты его жизни означены годами: 1965 – 1937.

Сын священника. Выпускник Новочеркасской гимназии. Окончил физико-математический факультет Московского университета.

По существующему закону обязан был пройти годичную военную подготовку. Этим сроком в жизни Снесарева она не ограничивалась. Пехотное училище, служба в полку, учеба в Академии Генерального штаба. В Туркестанском военном округе началась связанная со службой пора участия Андрея Евгеньевича в специальных экспедициях по Афганистану, Индии.

Эти путешествия стали основой для больших научных достижений ученого. Впоследствии в разные годы им были написаны труды по проблемам военной географии, истории, философии, этнографии и геополитики.

В 1909 году Снесарева назначили начальником штаба дивизии на западной границе России. В годы германской войны проявились его незаурядные способности офицера.

«Трудно сразу понять все происходящее, – писал о днях Февральской и Октябрьской революции 1917 года генерал-лейтенант Снесарев. – Но если русский народ пошел за большевиками, то я с ними. Ведь народ не ошибается». Андрей Евгеньевич уходит в Красную Армию. В годы гражданской войны был одним из организаторов обороны Царицына. Позже возглавил Академию Генерального штаба Красной Армии. Он стал одним из основателей и первым ректором Московского института востоковедения. В 1928 году Снесареву одному из первых в стране присвоили звание Героя Труда.

Но тут судьба круто обошлась с известным человеком. Шестидесятилетний профессор стал грузчиком в северном городке Кемь. В ссылку он попал по обвинению как член так называемой «монархической организации» военных специалистов. Там подорвал здоровье. Судьба смилостивилась на последнем излете только тем, что стараниями родных и близких Андрей Евгеньевич возвратился в Москву, здесь его положили в больницу, лечили. Но в 1937 году он умер. Похоронен на Ваганьковском кладбище.

Реабилитирован в январе 1958 года. С той поры началось справедливое восстановление доброго имени и светлой памяти воина, учёного, патриота-государственника».

На родину отца в те годы часто приезжала дочь Евгения Андреевна Снесарева, доцент Московского университета. Она писала о нём: «Необыкновенно разнообразна была деятельность отца: военный учёный, философ, географ, востоковед, статистик, публицист, педагог и организатор науки. В какой бы раздел знаний ни направлялись его научные интересы, он неизменно оставлял заметный след в этой области. События современного ему мира привлекали его пристальное внимание. Творческая активность учёного распространялась на многие малоизученные области науки. Он посвятил им много сил, и здесь ему потребовались все грани его таланта и эрудиции».

К настоящему времени из богатого творческого наследия изданы его «Философия войны», «Жизнь и труды Клаузевица», книги об Индии и Афганистане, «Военная география России» и другие. Для широкого читателя особенную ценность представляют фронтовые дневники и письма. Именно они позволяют нам своими глазами увидеть тяжкую окопную правду войны.

Представляем выбранные места из книги Снесарева «Письма с фронта. 1914-1917». Адресованы они жене Евгении Васильевне, детям, родителям. Плотный том выпущен в Москве издательством «Кучково поле» с участием А.А. Комисаровой и И,С. Даниленко в 2012 году.

 

«22 января 1915 года

 

…У нас сейчас стоят холодные дни, форменная и глубокая зима; я своих людей закутал тепло и обул в валенки; приказал мяса закладывать, сколько влезет (страшно ругаюсь, если, пробуя пищу, нахожу недостатки), ни в коем случае менее полутора фунтов на человека, даю много сала (хорошо греет) и т. п., словом, при помощи моих славных офицеров стойко борюсь с той обстановкой, которая нас окружает, и, вероятно, благодаря этому у меня нет ни обмороженных, ни изнурённых. Но с другой стороны злосчастный наш противник страдает несказанно; несколько дней тому назад одна венгерская рота, выдвинутая против нас вперёд, провела в окопах почти всю ночь; пред утром она была замечена и нами атакована; много было убито или переколото, свыше 50 чел[овек] взято в плен, остальные бежали: пленный фельдфебель рассказал, что в этой роте было 160 человек и из них до момента нашей атаки убыло в госпиталь 44 с отмороженными ногами. Когда мне приводят пленных (за последние 2 дня моим полком захвачено 2 пулемёта и взяты в плен 2 офиц[ера] и свыше 600 ниж[них] чинов, не считая пока раненых... мы все страшно горды и довольны, так как до сих пор полк ни разу не взял такой массы пленных и пулемёты также берет в первый раз. Я их уже зачислил в пулемётную команду, (и пулемётчики с утра ходят с задранными кверху носами), я не могу смотреть на них без горечи: холодные, голодные, мокрые, от изнурения и лишений прямо одичавшие; дадут им хлеба, они набрасываются на него как собаки (прости грубое выражение).

 

10 февраля 1915 года

 

…Править полком – дело несомненно трудное, особенно в военное время; к вопросам мирного порядка – нудным и глубоким, смешным и драматичным – война приклеивает вопросы боевые, всегда роковые, глубокие и серьёзные, где всё важно, всё ответственно, всё тревожит душу и совесть. Возьми одни офицерские награды. От меня исходит, напр[имер], представление офицера к Георгию; но ведь это факт, который сверху донизу изменяет будущий облик его жизни: предельный батальонный командир, до этого офицер, с Георгием станет минимум полковым командиром. Как нужно подумать над вопросом, чтобы не поднять недостойного и не обидеть товарищей. А награды нижних чинов, дающие счастливцу на всю жизнь от 12 рублей в год и более? А в его крестьянском обиходе разве это пустяк? А грустная необходимость отрешать от командования ротой (у меня был один случай) или батальоном во имя пользы дела? А выполнение права назначения полевого суда (правда, в исключительных и – не для военных – случаях)? А выполнение боевых задач, влекущих за собою смерти и ранения? И всё это должно быть продумано и рассмотрено со всех сторон, в глубину иширь, а есть ли на это время? В боевые моменты судьба пошлёт для решения рокового вопроса какие-либо жалкие и нервные пять минут, когда ты и сам – решающий вопрос – будешь находиться под шрапнельным иружейным огнём. Вот почему все выводы военных, сделанные в тиши кабинета, так часто не совпадают со впечатлениями ипониманием практиков войны. Бой был бы пустой задачей, если бы её пришлось решать, сидя в уютном кабинете и располагая для решения неограниченным временем. Увы, её решаешь под огнём и даются тебе минуты времени... более удобная обстановка является скорее исключением...

Вот, моя золотая женушка, ход мыслей, которые я принес сейчас со двора вместе с хлопьями снега на моей шинели... Говорят, что самые капризные мужья возвращаются с войны кроткими и терпеливыми, настолько война углубляет их психику и делает в их глазах мелким и пустым всё то, что ранее волновало их, вызывая с их стороны досаду и капризы...

Хотя с опозданием, но мы читаем газеты, и, Боже мой: как бедны темы г. газетчиков, как много они врут, как раздувают пустые факты и как странно идут мимо дел трогательных и поразительных... Виден человек, желающий заработать и натягивающий на картину войны своё дырявое, узкое, а часто и малодушное понимание. А сколько технического невежества? Конечно, военное дело есть дело специальное, но пишущему о нём надо познакомиться с азами. Сколько говорят о доведённой до нищеты Галиции, а что приводят кроме общих слов? Вот тебе несколько примеров. Между моим полком и противником лежит нейтральная деревня, куда спускаются то мои, то их разведчики: их – чтобы окончательно дограбить, что есть; мои – чтобы подобрать оружие и добыть языка (поймать пленных). Деревня разбита артиллерией, в избах окон нет, жители её покинули: мужчины, чтобы не попасть в солдаты, женщины, чтобы избежать насилования со стороны мадьяров; дети постарше приплелись к нам пешком, малых принесли на руках... Остались в деревне старики и старухи, которые не могут перевалить через горы... Они остались одинокими в разрушенной деревне, плачут старческими слезами и ждут смерти... она не заставит себя ждать и придёт в форме голода. Разведчики отдают свой хлеб, но ведь его мало. Что бы накрутил газетчик на тему о деревне со стариками!

Гуляю по полотну, по пригорку спускаются со стороны противника три детские фигуры: старшей 8-9 лет, мальчику 6-7, девочке не более 4... Старшие несут какие-то узлы. Это беглецы из соседней обстреливаемой деревни. Как они дошли до нас горами, снегами и лесами, одетые в какое-то рубище, с голыми ножонками... Это секрет их или хранителя их, Господа Бога...

Идёт мимо меня и офицера мальчиклет 7-8, на плече какой-то мешок. «Откуда?» Называет место. «Где отец?» «Не знаю». «Мать?» «Умерла...» Далее он не выдерживает, прислоняет головку к офицеру и начинает беспомощно плакать. В мешке у него рядно и кусок пряжи... с этим материалом ребёнок собирается бороться за существование.

У меня сейчас набралось до 60 человек беглецов (не считая тех, которые в одиночку или по двое, по трое кормятся около солдат), и я приказал их кормить: дают им хлеб и от битого скота головы и ноги...

Прибежала из обстреливаемой деревни баба и приволокла с собою (через горы и снега) одного грудного и одного двух-трёх лет... Пока шла, мерзла и мучилась, дети изнемогли и умерли, сама дотащилась, как безумная... Рассказывает, что в страхе забыла в избе пятилетнего мальчика. Плачет. Эти два умерли, а оставшийся – тоже, конечно, умрёт. Плачет и укоряет себя... укоряет, но что она, жалкая и запуганная, могла сделать? Ведь тащить-то пробовала, но, увы, дотащила два трупика! Сколько на этом разыграл бы газетчик.

 

26 февраля 1915 года

 

…На мой славный и молодецкий полк (говорю это теперь со вполне спокойной совестью) навалилось два полных полка австрийских и ещё один егерский батальон, поддержанные подавляющей (тяжёлой и полевой) артиллерией и многочисленными пулемётами, т. е. силы, втрое нас превосходящие. Начался непрерывный шестидневный (считая и сегодня) бой, в котором противник, пользуясь превосходством сил, решил нас смять и сбросить с позиции. Последовали непрерывные атаки, особенно ночные, адский огонь (в воздухе иногда стояло сразу 10 разрывов и над самой небольшой площадкой) артиллерии рвал землю и наши окопы, австрийцы прибегали к фокусам, вроде щитов или забрасывания нас ослепительными гранатами... словом, пустили в ход все свои ресурсы. Мы отбивались огнём и переходом в штыковые атаки (очень не любят их наши враги). Подробности для тебя не представят интереса, да их не могу и писать. А вот тебе результаты ко вчерашнему вечеру: я потерял свыше 250 чел[овек] убитыми и ранеными, а противник – не менее тысячи убитыми (трупы его лежат неубранными на всех склонах пред нашей позицией... часть, ближайшую к нам, мы убрали, ближайшую к австрийцам убрали они) и, по самому скромному подсчету, не менее 2 т[ысяч] ранеными, считая тут для большей правды и отморозивших ноги... По показаниям пленного санитара, за 24 число (самый сильный бой у нас был в ночь с 23 на 24-е, когда отбивши жестокую атаку, мы перешли в контратаку, взяли до 200 пленных при 4 офицерах и покрыли всё поле трупами) до 2 часов дня через один правофланговый перевязочный пункт австрийцев пропущено было 700 раненых... Словом, на 250 моих – австрийцы потеряли не менее 3 т[ысяч],т. е. 12 человек на одного; такой пропорциейя доволен. Теперь силы наши выровнялись...

Четверых офицеров привезли ко мне, и мы напоили их чаем и угостили. Сначала они страшно нервничали, а потом разошлись и разговорились. Оказались все офицеры резерва и разных профессий: один – инженер, другой – судья, третий – чиновник министерства земледелия и четвёртый – известный актёр. Этот сначала ахал и охал, сентиментальничал и вздыхал, а затем подъел и начал шутить, подражать рижскому говору и т. п. И первое, и второе он проделывал очень искусно; сразу было видно, что перед нами действительно хороший актер. С ними пришла партия пленных в 98 чел[овек], ия приказал осмотреть, нет ли на них разрывных пуль; согласно приказу я должен был бы немедленно таковых расстрелять. Я устроил так, чтобы о результате осмотра мой офицер доложил мне в присутствии австр[ийских] офицеров, чтобы при них же отдать приказ о расстрелянии. Ни у одного не нашлось разрывного патрона, и когда австрийцы меня спросили, о чём докладывал мне офицер, я им объяснил и в конце поздравил их с удачей, что среди их людей «к моему удовольствию» не нашлось ни одного живодёра... Нужно было видеть ужас на их лицах, а затем вздох облегчения...

И думал я над этим. Будь это в мирное время, и мне надо было бы сотню людей предать смертной казни, сколько дум вызвала бы во мне эта необходимость, а тут, на войне, это только преходящий факт, не более. Сердце делается упорным и стойким, душой руководит одно – чувство долга, выливающееся или в исполнение определённого приказа, или того, что подсказывают знание дела и совесть... всё идет к тому концу, который зовётся победой, и только об этом и думаешь; на пути же к этому благому концу нет места ни сомнениям, ни каким-либо слезливым чувствам.

Дело за 21-26 февраля будет самым ярким делом в истории моего молодого полка и одним из крупных за текущую компанию.

Разговорившись, офицеры стали нам показывать карточки, которые они несли с собою в бой на груди: у актёра – портрет его двухлетней девочки, у инженера – портрет его невесты, снятой вместе с ним. Старая, но всегда трогательная картина, мы её находим всюду на полях.

…Какие молодцы у меня люди, вот тебе маленький пример: командир 7-й роты, слегка заболевший, посылает людям на позицию доски, солому и т. д. Они отказываются от соломы, говоря: «Мы пришли сюда умирать, а не валяться на соломе...», едва ребят уговорили взять в окопы солому. Скоро отъезжает почтарь, и я кончаю письмо. Дай мне твою головку, моя жёнушка, о которой я не забываю мечтать, как бы ни был силён бой, который я веду, давай малых наших, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

 

10 мая 1915 года

 

…А вот тебе о русском сердце. Идет оживлённая перестрелка, но вдруг со стороны врага показываются три фигуры, бегущие к нам и махающие платком. В один миг пыл кончается, раздается крик «перестань стрелять»... забыв вражду, боятся убить тех, которые уже не воюют. Попробуйте это на любом из фронтов, прикончат за милую душу.

Кончился бой, издалека видны две фигуры: одна русская и другая -хромающая – австрийская. Подходят к речке. Австрийская лезет на спину к русской, и в таком порядке переправляются через речку, а затем шествуют опять рядом. Подходят, и история выясняется. Раненый австриец в лесу сдался русскому и при его помощи пошёл к нам. Чрез речку победитель решил понести его на своей спине: «У меня, мол, сапоги, и не пройдут, а у него, бедного, штиблеты, ноги себе промочит...» Ну, что ты с ними поделаешь. Найди в мире ещё такое, может быть, и глупое, но великое сердце. Я уже на них и рукой махнул. Хлеб сейчас весь раздадут. «А сам чем… кормиться будешь?» Жмётся. «Да как-нибудь обойдусь, он, поди, давно не ел...»

 

22 июня 1915 года.

 

…Пишу на дворе своей халупы, где устроен мой штаб; кругом поля ржи, овса и еще чего-то, и я живу среди этой поверхности злаков, как среди волн морских: ветер, набегая на хлеба, делает полную иллюзию моря…

Под огнём противника иногда гибнут и животные (не говоря про лошадей), и их смерть как-то особенно действует. Я помню, видел убитого зайца, которого поймала на его заячьем пути шрапнельная пуля... он был весь какой-то искривленный, с выломленной вверх головой. Сегодня мне офицер рассказывает, как шрапнельной же пулей поражён был аист; он уже начал планировать, чтобы спуститься в своё гнездо, и был убит прямо в сердце... он продолжал лететь (как это бывает с птицами, поражёнными в сердце), широко расставив крылья, и упал на траву... В его полузакрытых глазах замерло недоумение: «Что со мной сделали? Почему?» Вообще неприятно, когда от боя терпит посторонний – человек или животное, ибо на вопрос, причём они тут, никто не может ответить.

Вероятно, ты читала о прапорщике Бырка, бросившемся с 2 взводами на целую орду австрийцев и забравшем пул[емёт], 3 офиц[еров] и 215 ниж[них] чинов. Это мой, композитор по профессии (со 2-го курса консерватории попал на войну), весёлый малый, с розовыми щеками. Характерно, когда австрийцы уже были прогнаны и он предстал пред очи своего батальонного, тот начал его распекать за «безрассудный шаг», и Бырка должен был покаяться в своём согрешении и сказать, что больше не будет. Теперь, когда о Бырке, вероятно, прочитал уже и Вильсон, мой строгий батальонный командир, конечно, переменит своё мнение. Я спрашивал Бырку, как это вышло, что он с 2 взводами бросился, по крайней мере, на батальон противника; он мне ответил, конфузливо пожимая плечами: «Я и сам не знаю, господин полковник, что-то толкнуло под бок, налетело композиторское вдохновение».

 

13 июля 1915 года

…Рожь уже поспела, и мне жалко видеть многие из полос её, лишённые хозяина... колосья гнутся, пашня даёт вид помятой... ещё 2-3 дня – и зерно будет осыпаться... «где же кормилец, чего же он ждет».

, ,; _ .. *■ ■:'

 

17 июля 1915 года

 

…Сегодня раздавал на позиции кресты поротно и произносил речи... во многих местах ребята фыркали носами, как лошади на пыльной дороге; никогда мне мой язык и пафос не пригождались более, чем в сегодняшнем поле у колосьев хлеба с одной стороны иокопов – с другой, под редкие выстрелы вражеской артиллерии и его какого-то одного одичалого, по-видимому, пулемёта. Сегодня в газете прочитал, что английский епископ на площади Св. Павла сказал о России: «Россия никогда не будет побеждена, пока существует мир, и это не только благодаря обширности её территории, а главным образом благодаря величию духа русского народа». Приказал сейчас передать в окопы по телефону эти слова и побеседовать об этом с ребятами.

 

6 августа 1915 года

 

…Только что вернулся с обхода позиции, начал с 9 часов утра и кончил около 3 часов. От некоторых рот противник лежит в 150 – 200 шагах, но чаще дальше – от 700 до 1000 шагов. Выпачкался страшно, особенно сапоги, так как после дождя в окопах целые лужи. Шли под обычный свист пуль, большинство которых шальные, пущенные на воздух, но когда по неосторожности наши головы поднимались над обрезом бруствера, моментально начинали свистеть прицельные пули, т. е. специально направленные в наши буйные головушки.

…В лесу есть маленький домик, вроде охотничьего, а возле него у дороги стоял кивот с иконой богоматери «Mater Dolorosa». В день нашего ухода, несмотря на дождь, мы пошли с моим начальником связи, чтобы посмотреть на Богоматерь: две слезы её, катящиеся по прекрасному лицу, произвели на моего молодого товарища такое сильное впечатление, что он видел их во сне. Мы пришли и пробыли несколько минут в тихом, уютном, давно покинутом месте. Лил дождь, кругом было пустынно, обрушенно, забыто. Плачущая Богоматерь чудно гармонировала суглом, в котором некогда жили весело и на который теперь слезливо проливал дождь свои лёгкие капли. Деревья качали своими верхушками и – странно – не все, а только 2-3. Я ушёл раньше, мой товарищ снял рисунок Богородицы, завернул трубкой и унес с собою. Я думаю, в лесном углу стало теперь совсем уныло и пустынно...

 

12 августа 1915 года

 

…Начинаю в свой дневник записывать уже годовщины; позавчера, например, годовщину дела у Бучача, где нами было захвачено 4 орудия, произведены 2 конные атаки, изрублено было несколько десятков тел у орудий и погиб Костя Зимин. Все это стоит пред моими глазами как живое, и, бродя по саду, я могу это далёкое дело вспомнить не по часам, а прямо по минутам... Как это уже далеко, а между тем по силе чувства и воспоминаний как это близко!

Сегодня годовщина страшного и крупного дня под Монастыржеской. Я считаю, что благосклонная судьба подарила мне уже лишний год существования. Целый этот день, от туманного холодного рассвета до темной ночи, я балансировал между жизнью и смертью; я был в её власти, когда последним из офицеров выходил из пылающего и отовсюду обстреливаемого городка; лошади у меня не было, пули и шрапнель гнались у меня по пятам. Я был совершенно один с небольшой кучкой спешенных казаков, которых тщетно хотел задержать на арьергардной позиции. Уже в полверсте за городком, укрытый за бугром, меня подождал урядник линейного полка и дал мне свою лошадь; за это он (за спасение своего начальника) получил Георгия. Когда я выходил из города, я помню, как всё далеко было впереди меня, и будь у противника хотя бы половина эскадрона кавалерии, я был бы захвачен неминуемо. Когда я, наконец, подошел к «знаменитой» (в том роковом смысле, что тут я вновь остался с немногими, вновь чуть не попался, был ранен, получил Георг[иевское] оружие), тут я уже застал генерала Павлова и весь наш штаб... Последовал ряд переделок, в которых я под огнём тянул и направлял, куда было нужно, казаков и пехоту, в цепях ездил верхом, чтобы ободрить солдат, впервые бывших в бою... словом крутился, балансируя вновь между жизнью и смертью... Много наслышался со стороны... Опять настало затишье. Затем 3-й период, новый натиск противника, опять всё куда-то отхлынуло назад, и из офицеров в зоне смерти (с горстью спешенных казаков и солдат) осталось всего пятеро: у рощи я, Ковалёв и Голубинский, да правее нас за шоссе два артиллериста – Наумов (уже был ранен) и ком[андир] 1-й батареи... Нас троих окружали с трёх сторон, с одной подходили на 80 шагов... Сидоренко, наблюдавший эту картину с расстояния версты, молился Богу и во второй раз считал меня погибшим. Я был тут ранен, Голубинский два раза ранен, а потом и убит. Затем, когда был восстановлен порядок, я сел на лошадь, и тут настал 4-й период балансирования; по мне с расстояния 150-200 шагов обходившая группа австрийцев открыла жестокий огонь, пробила мою фуражку, ранила мою Галю... но я всё же мог доскакать до оврага, где слез с лошади (она уже еле шла, но из когтей смерти меня вынесла, хотя последние 100-200 шагов сильно сдавала на ногу), пошёл пешком и без шапки дальше и внутренне засмеялся... жив, мол, курилка! И, вспоминая всё это, я не могу не видеть во всем благосклонности ко мне судьбы, и дальнейшие дни моей жизни я вправе считать благосклонным подарком Создателя.

 

17 августа 1915 года

 

…Сейчас живём на поляне среди лесных груш, ночуем в стодоле, так как в хате мешают мухи, которые начинают уже кусаться... знать, подходит осень. Один из моих батальон[ных] командиров поселился в покинутом дворце, с хорошим парком, с оставленной библиотекой, с небольшим прудом, но с парой каким-то чудом уцелевших лебедей. Вид с дворца чудный и очень далёкий, но у меня не было настроения любоваться им. Пара лебедей и покинутая библиотека пахнули на меня такой грустью, что я никак не мог её сбросить со своих плеч. Я их невольно сближал вместе – когда-то они составляли утеху их хозяину, после умственного наслаждения среди своих книг он, вероятно, спускался к пруду и здесь наслаждался в ином духе, кормя свою белоснежную пару милых величественных животных. Среди книг я успел заметить прекрасное издание Дон-Кихота с рисунками Доре... Оно уже было достаточно помято и порвано какими-то чужими руками, остальное стоит на полках... посещу и посмотрю.

…Сейчас у нас светит солнце, но вечер, и в воздухе чувствуется осенняя свежесть. Я люблю осень, и настроение моё бодрое... как и у моей милой, дорогой и ненаглядной детки, женушки. Мы с тобой крепче всех, нас ничем не проберёшь, так как свою матушку Россию мы понимаем и чувствуем накрепко.

Ваш отец и муж Андрей.

 

23 августа 1915 года

 

…Я тебе уже писал, что в боевой линии живут дети света и подвига, а в тылу – дети тьмы и порока. Из боевой линии наиболее возвышенно, чисто и интересно всегда бывает настроен окоп. Когда побываешь в нём, получаешь какую-то благодать на душу: в одном уголку дремлют, рядом с ним дежурный наблюдает в перископ, ещё дальше кто-то чинит портки или чистит винтовку, дальше группа мурлычет что-то божественное (очень часто) и т. п. – картина милая, боевая, полная тишины, простоты и высокого [зачеркнуто] настроения. Кругом посвистывают пули, лопнет где-то шрапнель. Над ней (над её «глупостью») любят пошутить, пуля мало кого занимает: слишком обычна... Разговор в окопах более про домашность, войну, разные её эпизоды, пересудов или сплетни мало, ругательств (по крайней мере в моем полку) нет... Иду сегодня в окопы, за мною плетется батальонный командир и что-то тихонько мурлычет. «Что поёте?» – «Да вот, одну песню, пел нам её прап[орщик] Бырка» (помнишь, композитор, заработавший Георгия, позавчера раненый), помню только начало:

Дитя, не тянися весною за розой,

Розу ты летом сорвешь.

Ранней весною срывают фиалки,

Помни, что летом фиалок уж нет.

И он меня заразил; теперь я уже пришёл с окопов, пообедал, пишу моей жёнушке, а песня все стоит и стоит в голове. И странно, на войне в самом пекле боевой обстановки чувство прекрасного не угасает; его не выбивают из сердца ни артиллерийский огонь, ни чувство опасности, ни груды трупов, стоны раненых, потоки крови... оно теплится постоянно и прорывается наружу при первом удобном случае.

 

28 августа 1915 года

 

…О событиях в дневнике я пишу мало, больше останавливаюсь на думах и впечатлениях, проверяю свои старые выводы и мало-помалу стараюсь разобраться в легионе поднятых войною тем. Она должна перевернуть всю Европу, перечертить государства, пересмотреть некоторые науки и дать новый тон искусствам; и нам надо суметь почерпнуть из неё все те поучения и выводы, которые только можно сделать, дабы по возможности облегчить плечи наших детей и внуков.

Сейчас на дворе туманно и сыро, я сижу в помещичьем домике, Пономаренко собирается топить печку, в окно ко мне глядится густой сад; на одном дереве множество мелких яблок, листья деревьев покрыты влагой и каплями. На душе у меня теперь спокойнее – я и сам не знаю, почему, – но ещё недавно в те дни было безжалостно тяжело. На войне впечатлительность протекает оригинально: груды трупов и массы раненых трогают мало, а какой-нибудь печальный уголок – плачущий ребенок, раненая лошадь, плетущийся старик – печалит без конца и роет в грустном сердце тяжёлые раны...

 

19 декабря 1915 года

 

…У нас второй день морозец, после нескольких дней слякоти, и мы все вздохнули свободнее. Этой ночью был в окопах и поверял полевые караулы, т. е. части, расположенные близко к противнику. Очень жутко, когда прожектор противника улавливал нашу группу и задерживался на ней, как какое-то глазастое чудовище. Мы замирали на одном месте и старались не двигаться. Расчет такой: если фигуры стоят на месте, противник может подумать, что пред ним неодушевлённые предметы: камни, пни и т. д., а двинулись, то значит, люди... и откроет огонь. Мы шли благополучно, если не считать отдельных пуль, посвистывавших в обычном порядке.

В эту же ночь мне пришлось наблюдать окопную жизнь ночью, и в ней много своеобразного, грустного и мрачно-красивого. Только ночью люди могут покидать окопы и походить около них или пойти вглубь. Видишь, ползут фигуры то с мешками хлеба для роты, то с досками, то идут отдельные посыльные... на тёмном фоне ночи они видны только вблизи – тёмные, то странно малые, то неестественно большие... Видны только вблизи, а издалека слышен их мерный шаг или тихий заглушённый говор. Идешь по окопу, ковыляя по его изгибам, а в некоторых уголках, где приютилась халупа, мелькает ласковый огонёк и слышны речь или тихое пение, скорее мурлыканье. Разговор, чаще всего, живой и весёлый – человек рад тёплому месту и отдыху, а песня всякая... какая придёт в голову. А в воздухе неумолчно гудят одинокие выстрелы и жалобно свистит пуля, словно ей страшно хочется загубить жизнь человеческую, и она упорно ищет на пути своём человека... Ночь тёмная, но её хмурый тон бороздят то осветительные ракеты, то лукавый и жадный сноп прожектора.

И думаешь, наблюдая жизнь, сколько этого пару и крепости в нашем солдате, который в этих погребах копается и живёт по месяцам, нос к носу с неприятелем... и живёт молодцом, полным надежд и розового благополучия. Послушать только его! О мире (о замиреньи, как он выражается) он говорит, но о каком мире? Не о скользком и унылом мире нашего интеллигента из растерявшихся или буржуя-обывателя... далеко нет. В «мире» нашего солдата всё идет нам назад – вся Польша, да ещё отдают всю Галицию, а кроме того, «наш Царь требует 20 миллиардов рублей денег, да чтобы каждому жить сам по себе... ни торговать, ни што-либо сообща». «А царь немецкий говорит, что больше 15 миллиардов дать не может, да штобы была торговля и всё прочее по-старому...» Что-либо подобное я слышу почти каждый день в передаче Осипа. И мне думается, отчего это наши военные корреспонденты не поживут немного в окопах, чтобы понаблюдать их интересную жизнь и потом рассказать о ней людям. Обыкновенно они снимаются у пушек на «передовых» позициях, а такие пушки подчас стоят от окопов верстах в 3-4, особенно тяжёлые, и на таких позициях нет даже артиллерийского огня, а ружейная пуля не долетит сюда, если бы она и хотела. Когда офицеры получают эти отчаянные картины, то смеются много и на разные лады... И выходит, что корреспонденты могут воочию [видеть] только штабы, тыловую и обозную жизнь, т. е. то, что наименее интересно и наименее характеризует войну; а о последней им приходится получать данные из вторых рук, от тыловых господ или от раненых. Эта же категория людей сама или мало знает, или рисует боевую жизнь нервно и пристрастно. Всё это очень грустно, потому что между корреспондентами есть немало талантливых и искренних людей, иони могли бы сказать своё хорошее слово.

 

31 декабря 1915 года

 

…Накануне Рож[дества] Хр[истова] в 134-м полку был расстрелян нижний чин, пытавшийся бежать к противнику… Батюшка О[тец] Лев, причащавший н[ижний]ч[ин] пред казнью, а затем его похоронивший, рассказал мне всё подробно 1-2 часа спустя после завершения всего дела. Лично сам он был очень потрясён, а про офицеров, которые присутствовали при казни (резервного батальона), говорил, что они были белы как полотно... Что касается до ниж[них] чинов, которые расстреливали (одно отделение – 12 чел.), и тех, которые присутствовали (по два от роты), они были спокойны, а стрелявшие как будто даже и безразличны, так сильно были они увлечены процессом заряжания и повторного стреляния... Дело в том, что после первого залпа казнимый ещё был жив и странно... два раза кивнул сверху вниз головой, как будто с упрёком... понадобился второй залп... Особенно меня волновало, как отнесутся н[ижние] чины. В нашем полку почти даже и не знали, а по свидетельству командира 7-й роты, он не слышал по этому поводу ни разговора, ни вопроса... По-видимому, солдаты отнеслись безразлично, как к одной ещё мимоходящей смерти, но принесённой своими, а не врагом. Осип так характеризовал отношение их: «Что ж, заслужил своё... не полагается бегать», и вообще на мои несколько раз обращённые к нему вопросы отвечал без оживления... ничего тут, мол, нет ни интересного, ни поражающего... Словом, мне думается, расстрелян человек – и больше ничего: ни следа, ни влияния. Когда я задумаюсь над сотнями тех смертей, которые ходят вокруг нас вот уже второй год, ходят изо дня в день, делая сердце жестким и угрюмо холодным, приучая его и воображение ко всем текущим ужасам, то, что тогда значит лишняя и притом одинокая смерть? Был человек – и нет его, вот ивсё... Осипу и говорить об этом неинтересно: «Не ходи, куда не нужно».

* * *

О смысле суровой дисциплины в армии говорено-переговорено, писано-переписано. Сколько литературы, скажем, «наскирдовано» вокруг приказа Народного комиссара обороны Советского Союза Иосифа Сталина – «Ни шагу назад!» Снесарев в своих письмах и трудах о войне ещё не раз будет размышлять о наказании грабителей, насильников среди солдат, офицеров. И придёт к той же «народной» мысли: без железной дисциплины нет армии на любой войне. Наш земляк, поэт иной – Великой Отечественной, Второй мировой войны, Михаил Тимошечкин в пронзительных стихах тоже объяснялся с самим собой и читателем: оправданы ли жестокие фронтовые приказы и приговоры?

 

МАРОДЁР

В лесу судили мародёра.

На пнях замшелых заседал

Под председательством майора

Дивизионный трибунал.

 

Всё, как положено, – свидетели,

Судья, военный прокурор.

Заслуги прошлые отметили

И огласили приговор.

 

За лесом пулемёт татакал,

Перед Днепром галдел десант...

Не ухмылялся и не плакал

Стоявший без ремня сержант.

 

У ног его, где повилика

Вплелась в сереющий песок,

Живая хрюкала улика,

Испомещённая в мешок.

 

Буханка хлеба непочатая

Лежала рядышком в пыли...

И вот к нему, шаги печатая,

Шесть автоматчиков пошли.

 

В мозгу его ещё звенела

Мольбы спасительная нить:

Не для себя такое сделал –

Взвод перед маршем накормить...

 

Но в уши эхом доносило,

Как в хуторе, во всём права,

По поросёнку голосила

Красноармейская вдова.

 

Светило солнце неохотно.

За лесом пулемёт умолк.

А тут, меж пней, в колоннах ротных,

Как на смотру, томился полк.

 

Бойцов ждал бой – снаряды, бомбы...

В живых останется лишь треть.

А он, сержант, уже лишён был

Со всеми вровень умереть.

 

А был как все, одной кровинки.

Слал письма матери-отцу.

Но не упало ни слезинки

По нём на том лесном плацу.

 

 

10 января 1916 года

…Позавчера ночью вновь был в окопах и проверял караулы. Попал в сноп прожектора, но он не застывал над нами (нас было только двое – я и рот[ный] командир), а рассеянно или высокомерно прошмыгнул мимо. Между прочим, вышел такой пассаж: оставив своего адъютанта с тем ротным командиром (с которым уже проверил), я пошёл по окопам направо с новым рот[ным] командиром, обещая потом возвратиться. И вот к ним подбегает, запыхавшись, солдатишка, и, в темноте не узнав офицеров, спрашивает: «Аде тут, кажуть, гэнэрал по окопам ходять?» – «А тебе зачем?» – «Виноват, Ваше Благородие... обизнався». – «Да нет, генерала-то тебе зачем?» – «Да так, хотив подывытись, який такий гэнэрал ничью по окопам ходе». – «Ну, так иди по окопам... догонишь...» Солдатишка бросился вслед за мною. Сошедшись, мы немало смеялись над любопытным молодым человеком, с которым, очевидно, и окопная жизнь ничего не может поделать..

 

16 января 1916 года

 

Часто беседую с офицерами во время своих инспекций – они со мною теперь очень откровенны, и многое, что мне раньше было темно, стало теперь много яснее. Между прочим, характерны некоторые их поговорки, напр[имер]: «Сон белой кобылы», в смысле несбыточных желаний, или «Сироте жениться, так и ночка мала», в смысле, кому не везет, так уж не везет. И странная вещь, как много раз и на многих наблюдаешь это явление. Есть люди – и люди достойные – которых «сиротство» прямо вопиюще. Когда с ним говоришь, он и сам не умеет объяснить, откуда и как это с ним бывает: он смотрит жалко, растерянно, напоминая цыплёнка, которого облили водой из кухни... Сироте и ночка мала, и всё тут. Создал-то её Бог и одинаковой, и определённой, но для неудачника она как-то умеет и укоротиться... Из моего академ[ического] выпуска знаю убитыми: Вицнуду, Сегеркранца, Жукова и Орлова. Вчера только услышал про второго. Все они погибли, будучи уже командирами полков. Это показатель, какие же в действительности у нас большие потери. Все эти четверо не одинаковы; два средние были прекрасны, а особенно Жуков, но на фоне их подвига – вольного или невольного – и под перспективой их крестного страдания они становятся чистыми и дивными... Уже вокруг них вьются легенды, как гирлянды цветов, и эти легенды, чем дальше, тем становятся пышнее... Слава умершим на поле брани!

Эту сторону войны мы все забыли. Проза её и великие текущие нужды, эмалевые кресты так берут всех нас, что о могилах и крестах деревянных нам некогда подумать, как следует... Где они, по каким горам, перелескам, лесам, холмам, долинам, берегам рек и ручьев они разбросаны, эти маленькие кучки, навсегда отмеченные деревянным крестиком? Их так много кругом, они так обыденны, что внимание утомляется, а рука устаёт креститься. А между тем под ними-то и лежат герои, хотя часто другие носят заслуженные теми кресты.

Я помню могилу у дороги в лесу... вероятно, помер дорогой тяжелораненый, и его схоронили. Это был случайный, но трогательный приют. Лес густой и разный, ветер шумит только вершинами, а внизу невозмутимый покой...

Я часто ходил мимо и на поперечной перекладине креста видал не раз маленькую птичку, серенькую, с цветным зобиком и зеленоватыми каймами на крыльях... она беззаботно путешествовала по перекладине креста и говорила, говорила без конца, как дети, которых заблаговременно не остановили. Может быть, это всё были разные птички, но мне хотелось думать, что это была одна и та же, птичка милосердия, которая наладила посещать одинокую могилку и старалась человеку, придавленному землей, поведать то, что она знала... пропеть ему свою птичью песню, прощебетать о далёком осиротелом его угле, может быть, рассказать и о том, как его братья продолжают биться и обещать ему милосердие Творца...

Возле меня, недалеко от церкви, хоронят убитых, и мне приходится очень часто слышать похоронный марш, наигрываемый оркестром. Ещё в день прихода сюда, или вскоре после, их было немного, этих холмиков, а теперь, блуждая с адъютантом, мы насчитали их сорок восемь... это за тихие дни.

Я часто гуляю у подножия этого импровизированного кладбища, и мне приходит на мысль бессилие организации человека: отчего бы мне, получая впечатление от могил, в ту же минуту не получать способности [видеть], что теперь делается там, в глубине страны в 48 семьях, что чувствуют они, остро ли помнят или стали гнуться под нажимом беспощадного времени; как они представляют себе эти могилы, у подножья которых я брожу со своими думами и которые так малы, тихи и скромны... А как торжественен марш, при котором их хоронят, и как сильно он звучит, словно вещает о чём-то победном и ярком... замолк, разошлись люди, и остались молчаливые холмики... тихо и одиноко.

 

14 июля 1916 года

 

…Моя контузия левой стороны всё же время от времени дает себя знать: ломит как-то левая рука. Я сначала думал, что это ревматическая боль, но она совершенно не совпадает с погодой, да и даёт себя знать как-то особенно. Сейчас, напр[имер], сыро, а она дня два как совершенно прекратилась. Будем целы – будем лечиться. [...]

 

17 июля 1916 года

 

…Вчера получил предложение на штаб корпуса... очень далеко. Дал согласие. Всё будет делаться очень быстро… В одном из твоих писем ты правильно предугадала то, что теперь мне предложено... «показать, как русские умеют драться».

…Позавчера объезжал полки по окончании боя и наблюдал, как важно появление высокого чина среди своих, борющихся. Все шли, укрываясь и прячась, обозы держались далеко, картина для всех была тревожная и неясная. Появление твоего супруга верхом на лошади, сопровождаемого четырьмя всадниками (среди них благочестивый Осип), сразу сказало, что тут не так страшно, что прятаться нечего и что можно (и должно) идти вперёд. И скоро действительно всё пошло вперёд, временная заминка кончилась, и задача, намеченная ранее, к темноте была закончена. Я же только в одном месте подлежал некоторой неприятности: граната перелетела над моей головой и разорвалась в 20 шагах... кучка деревьев задержала те осколки, которые могли полететь в моём направлении. А нужно было видеть, как радостно и бодро смотрели на меня ребята, когда я верхом подъезжал к ним! Это они очень любят.

У нас опять было славное дело, опять масса пленных, орудия, пулемёты. Австрийцы скоро потеряют всякую упругость сопротивления и побегут, как стадо баранов. Сдаются целые полки, попадаются в плен генералы, командиры полков... форменная разруха.

 

25 октября 1916 года

 

К командиру полка приехал в 11 часов, рёв артиллерийский стоял по-прежнему. Узнал, что только что на фронте 6-го (т. е. 256) и 3-го (253) полков атака была отбита, но передние окопы Орлиного гнезда, заваленные нашими и австр[ийскими] трупами (после нескольких штыковых атак), занесённые землёю и пробитые сваленными деревьями, пришлось оставить и отойти в следующие. Потерпев неудачу, противник ещё более усилил артиллерийский огонь, готовясь ко второй атаке. Мелькнула – как молния – у меня мысль пойти на Орл[иное] гнездо, но мне доложили, что – как я и предвидел – оно отрезано огнём артиллерии, перемычка, соединяющая его с остальной позицией, вся в развалинахи что 6-я рота, направленная мною ещё из штаба на помощь Гнезду, до сих пор не может туда пробиться. Тогда я решил пойти в соседний 4-й батальон – и под свист пуль, непрерывно стонавших возле нас (руж[ейная] пуля прямо ноет «жалится, душу ищет», говорят солдаты, – когда летит, особенно во второй половине своего пути), мы с князем тронулись в путь.

 

31 октября 1916 года

 

…25-го я был в штабе корпуса, там же я получил 20 Георг[иевских] крестов для моих молодцов (просил 12, дали больше).

…Между прочим, выступ, который мы прозвали Орлиным гнездом, австрийцы (по словам пленного офицера) называют «палец, показывающий на Вену». Отсюда понятно их упорное желание отбить его у нас и назначение для его атаки лучшего из своих батальонов. После обхода были предо мною выстроены награждаемые крестами и медалями; я стал обходить, говорить с каждым, читал наставление, целовал и прикалывал к груди награду. …Когда я кончил, все офицеры как-то зашевелились... я вижу, что-то не так. Затем выносят из халупы тёзки мне подарок, сделанный из материала, взятого в боях 23-24.Х. Взволнованный и весь бледный от внутренней дрожи командующийполком читает мне адрес. Мы все страшно волнуемся, Серг[ей] Иван(ович) почти плачет, и я всех целую. Этот адрес хотели выбить на стальной дощечке, но оказалось трудным («Нашему лихому боевому орлу...»)... Этот подарок наполняет мою душу гордостью, я его называю «моим Георгием снизу» и считаю вместе с моим белым крестиком моей лучшей наградой. Тебе только, моей милой жёнке, я скажу, что дело 23-го и 24-го – моё личное дело; я его подготовил, я вовремя прилетел, и я его провёл. Это мне говорил и Сергей Иванович, но я постарался его разуверить, чтобы не подрывать веру в свои силы и минувший успех у ком[андую] щего полком или у бат[альонного] командира (тезки), из которых первого я представляю к Георгиевскому] оружию, а второго — к Георгию.

 

1 ноября 1916 года

 

…Завтра у меня военно-полевой суд, предаю суду двух артиллеристов по обвинению в грабеже, изнасиловании и т. п. Вероятно, суд вынесет обвинительный приговор, и молодцы будут расстреляны. Я говорю это спокойно, и думы мои спокойны. Мы все ходим перед смертью, и она нас не страшит, не нервирует. Она чаще всего выступает как искупление или для достижения боевого успеха, или за грех некоторых, для назидания многим. Ведь какой-либо промах при решении боевой задачи – и мы предаем смерти сотни людей... лучших и храбрых, ибо они скорее её находят; станешь ли после этого думать над смертью двух преступников!

 

3 ноября 1916 года

 

…Сегодня у меня «бумажный» день, т. е. день, когда я не в окопах, и я сижу дома. Кончал суд, о котором я тебе писал и, кажется, избежал крайнего средства. Ловишь себя на том, как окрепло сердце; словно стало стальным, как спокойно оно смотрит на вопросы жизни и смерти... был человек, нет его, и только вопрос в том, погиб ли он зря или со смыслом…

Я всё забываю тебе написать. Ст. 58 Статута (императорского Военного Ордена Свят[ого] Великом[ученика] и Побед[оносца] Георгия...) гласит: «Имена и фамилии всех Георгиевских Кавалеров увековечиваются занесением их на мраморные доски, как в Георгиевском зале Большого Кремлёвского Дворца в Москве, так и в тех учебных заведениях, в коих они воспитывались». Говоря обо мне, эта статья должна затрагивать: Новочерк[асскую] мужскую гимназию (Нижне-Чирской прогимназии уже нет), Московский университет, Алексеевское пех[отное] училище (в Москве) и Военную академию.

 

20 ноября 1916 года

 

…Пишу на присланной тобою бумаге, откуда ты поймешь, что шуба моя, валенки и икра приехали вместе с твоим большим письмом. Ты уже, вероятно, читала о деле у Кирлибабы, где сказано, что мы взяли 11 офиц[еров], 700 солдат, 6 пул[ёметов] и 1 бомбомёт; это были наши первичные сведения; на самом деле, на поверке, мы взяли: 19 офиц[еров]; более 750 н[ижних] чинов (ближе к 800), 11 пулемётов, 4 бомбомёта и 2 прожектора. Про мелочь – винтовки, патроны, снедь, разные предметы – я уже не говорю. Вчера я вернулся, после 6-дневного пребывания в окопах или около окопов, и вот второй день – переменив бельё и нарядившись во френч – живу в людской обстановке. Жаль, что Игнат затрудняется писать, он тебе наговорил бы, что тут обо мне плели; конечно, убит или разорван снарядом я был много раз, накидка пробита или прожжена в трёх местах, я выхватывал шашку (у меня только в бою палка), когда вёл роты в атаку, и т. п. Говорить об этом – долгая история. Мой раненый Сергей Иван[ович] завтра выезжает в Петроград и всё тебе расскажет... рана его оказалась много легче, чем мы думали. Вот тебе стихи, написанные в честь мою, в память боёв 15-17 ноября:

Ратного долга труженик честный,

Волею рока данный на время отец.

Ты ль это, всеми любимый, небезызвестный

Мужества меньших мудрый творец?

 

Ты ль это гением, Богом нам данным,

С бьющимся сердцем, гордо и смело,

С ясным челом, дум ясных венчанным,

Бесстрашно идёшь за святое народное дело?

 

Ты ль это, милый, под песни шрапнели.

Под треск пулемётов, грохот снарядов и вой

Без отдыха, сна, в промокшей шинели,

С твёрдою верой роты ведёшь за собой?

 

Тебя ли, родимый, в дыму и тумане,

В огне под свинцовым дождём,

В «цепях» впереди, меж Руси орлами,

Мы видим и с верой надежды мы ждём?

 

Ты ль это, храбрых сердец вдохновитель,

Смелость и мужество давший бойцам,

Как добрый отец и разумный учитель,

Их души читаешь и... с ними повсюду ты сам?

 

Да, это ты, дорогой наш печальник,

Согревший сердца, вселивший в них мощь!

Иди же, познавший нас, добрый начальник,

Веди всё вперёд, Бог тебе в помощь!

 

Вы там, разумные и политиканствующие, может быть, и улыбнетесь над нашим нескладным проявлением чувств, но в искренности их нельзя сомневаться: нет причин…. Стихи мне присланы анонимно, но я скоро нашёл друга муз, расцеловал его и благодарил за тёплые чувства... поэт чуть не расплакался...

 

26 ноября 1916 года. Бряза.

 

…Сегодня меня уже со всех сторон поздравляли, и я не в первый раз почувствовал гордость и глубокую радость считать себя членом славной семьи георгиевских кавалеров... радость не потому, что белый крестик дает мне преимущества – это дело преходящее, а потому что онвключает меня в семью храбрых; самая аристократическая семья, которую я только могу представить и о которой в душе я давно мечтал. Аристократизм есть разный – по происхождению (дворяне...), по уму (учёные...), по дарованию и таланту (артисты, художники...), по золоту (миллиардеры, богачи...) и т. д.; всё это аристократизм почтенный, заслуживающий внимания, но меня гораздо более трогает аристократизм по другому признаку – по храбрости, по способности в нужные минуты «положить жизнь свою за други своя».

…Моё положение таково: после прекрасного дела 15.XI мне дали ещё 2 полка пехоты, много артиллерии, так что у меня получилось 8 полков (7 пех[отных| и 1 каз[ачий]), огромная масса артиллерии и придаточных частей, всего до 40 т[ысяч] человек и10 т[ысяч] лошадей, т. е. хороший большой корпус. И пошёл твой муж ползать по позициям и окопам, чтобы расположить и направить эту массу. На остальных участках армии должны были мне помогать демонстрацией, а я должен был наносить удар. Позагонял я по горам всех своих помощников, говорил речи унтер-офицерам (унт[ер]-офицерам нового полка говорил так, что весь сам дрожал с ног до головы...) и в конце концов доложил, что к вечеру 24.XI я готов. Мне сказали, что 25.XI, вероятно, будет атака, почему ночью я подтянул все части своего «отряда» (так как неудобно было его назвать корпусом и дать в подчинение генерал-майору, который по канцелярским расчетам не дорос ещё до дивизии, то создалось такое лукавое, но если хочешь, и лестное название «Отряд генерала Снесарева...» – даже не генерал-майора, чтобы где-либо вдали подумали, что командует генерал от инфантерии, обеспечивая успех операции своим высоким чином) и к рассвету занял предбоевое расположение. И вот утром я получаю известие, что всё отменяется…

В бою 23-24.Х (за Орлиное гнездо) и за бои 15-18.XI (у Кирлибабы), я ещё больше, чем прежде, убедился, что и начальник дивизии должен иногда не только управлять (издалека, по телефону), но и командовать, т. е. появляться лично, приказывать голосом и, в случае нужды, вести батальоны (роты и даже роту) в атаку; а говоря общим словом, должен носить в душе идею самопожертвования – жертвования жизнью, если того потребует обстановка. Горе наших начальников дивизий, что они (кроме физической немощи) ведут часто телефонную войну, не бывают в окопах, не приобретают личного авторитета и духовного влияния на массу. Они где-то вне людской массы, вне её дум и настроений, они не властители её духа, они просто начальнический аппарат, посылающий механически холодные повеления. А какое великое благо доказать командуемой массе, что ты можешь явиться – и явишься – в её дрогнувшие ряды и вместе с ней пойдешь или на смерть, или к победе. Во время боя 15.XI один командир батальона не мог поднять и повести батальон в штыки, и я приказал ему передать, что если он не в силах это сделать, то я сам сейчас приду (я был недалеко) и сам поведу батальон... и он пошёл, как мог, так как был убежден, что я приду. В том же бою я шёл в атаку с Перекопским полком, и роты, летя вперёд, кричали не «ура» (не все, конечно), а «с нами идёт начальник дивизии»... Когда я накануне боя 25.XI держал речь унтер-офицерам, между прочим, говорил им: «А если, не дай Бог, вы дрогнете или произойдёт какая заминка, я появлюсь среди вас, и мы пойдем умирать вместе, в этом даю вам моё офицерское слово... у телефона не останусь»; и я по глазам вижу, что они мне верят, и я чувствую, что имею нравственное право сказать им эти слова и вообще послать на смерть, так как сам в нужную минуту пойду на неё, как уже шёл не один раз. Милая моя и любимая, и драгоценная женушка, я с удовольствием рассказываю тебе мои думы и переживания, и мне не стыдно перед тобою говорить и то, что похоже на хвастовство... но ты – я, а себе я говорю то, что только что написал.

Сейчас у нас кругом бело, и, по-видимому, прочно заляжет зима. Сейчас моя дивизия улеглась на оборону…

 

29 ноября 1916 года.

 

…Иностранцы при моей дивизии, по-видимому, сделаются постоянными обитателями; теперь у меня их двое: профессор Пирс – англичанин ивновь возвратившийся ко мне кап[итан] Куроки. Последний возвратился ко мне, как к себе домой, захватив с собою на этот раз даже рису, так как наша кухня для него слишком жирна, и он имеет в виду её разнообразить японскими придатками. Очень сожалеет, что мандарины, посланные его отцом, где-то затерялись на дороге, и он не мог привезти их ко мне. Присутствие иностранцев у меня в дивизии и у меня за столом делает нашу жизнь разнообразнее, а офицеров дивизии – более гордыми: «Вот, послали к нам, знают, что мы не ударим лицом в грязь» или «иностранцы все к нам жалуют, значит у нас интересно...». Сейчас у нас зима, были большие морозы, и только сегодня немного отпустило; завтра будет, вероятно, гололедица. Валенки твои пошли в ход; обычно я в них еду на позиции, до штаба какого-либо полка; там переобуваюсь и дальше в окопы иду в сапогах. На обратном пути в штабе вновь надеваю валенки и верхом домой... тепло, мягко и удобно. Иногда балую себя утром: встану и в валенках работаю над бумагами... но боюсь избаловать ноги, и делаю это не всегда и недолго. Полушубком пользуюсь только тогда, когда еду куда-либо на автомобиле, чаще всего в штаб корпуса.

…Газет не читаю недели с две, если не больше, и совсем не знаю, что на белом свете делается. Слыхал, что в Думе или Марков выругал Родзянко (или побил), или Родзянко – Маркова, и от этого недоразумения Петроград волнуется вторую неделю, а кадеты в инциденте видят новое доказательство высоты парламентского строя. Как мы молоды и впечатлительны! Во всех парламентах мира дерутся нередко: палками, стульями, чернильницами, пюпитрами и т. п. Зная эту парламентскую повадку, законодатели всех стран запрещают членам вносить с собою что-либо тяжеловесное, ушибающее голову (точно также запрещается вносить такие предметы и в тюрьму), но, подравшись всласть, в Европе понегодуют часов 10-15,и шабаш, а мы разошлись на несколько недель. Упаси Боже, как это трогательно!..

Сегодня мне обещали доставить газет, а то прямо боюсь отстать и одичать окончательно.

 

4 декабря 1916 года

 

…Сегодня от меня уехал Куроки, уехал с печалью в сердце и выражая мне на прощанье тысячи благодарностей, трогательных своим тоном и нескладным русским языком. Я привык к этому, может быть, дикому, но гордому и храброму самураю, когда-то моему врагу, а теперь самому лояльному и искреннему союзнику. Он много мне рассказал интересного про свою молодую страну, про её будущий восход и розовые горизонты. Он боялся только одного, что американские или английские идеи проникнут к ним слишком скоро и глубоко, убьют седые заветы, предадут забвенью старину и под обольстительной вывеской культуры сделают его народ слабым, уступчивым и трусливым. И я не посмел даже его разуверять, потому что всё это будет, будет как неизбежный закон природы, как течение ручья, бегущего с камня на камень, как рождение снега глубокой осенью и исчезновение его под солнцем весны.

…Сегодня ко мне в руки попало несколько газет, я их умудрился прочитать одну за другою подряд и в конце чтения почувствовал, что я обалдел форменным образом: лампу стал принимать за умывальник, а свою скромную походную кровать за какую-то рыжую корову. И я вполне понимаю, что вы все там, имеющие несчастье питаться этим бумажным навозом, окончательно все одурели и очумели, и, убеждён, правую руку мешаете с левой, а правой штаниной норовите сморкаться. В одном из номеров прочитал, как один корреспондент (вероятно, из семитов) описывает своё посещение одного из фронтов; и по описанию обстановки, и по словам, вложенным им в уста офицеров или солдат, я вижу, что всё мерзавец выдумал в своём гнилом рабском мозгу, всё врёт от начала до конца. Это-то нам как специалистам ясно до очевидности. Если же и остальные перлы в газетах такого же удельного веса, как эта «военная» дребедень, то чем же вы, бедные, там питаетесь и как вы все, отравляемые ежедневно этим нездоровым газетным «газом», достойны искреннего сожаления.

Вчера был на позиции; едем и говорим с командиром полка (Георгиевский] кав[алер]); он рассказывает: «В одном бою пришлось ходить по трупам и среди стона раненых... спокойно; но вдруг натыкаюсь на раненую лань: лежит она, смотрит на меня печальными глазами, а в одном застыла слеза... заревел сам и не мог спать ночь».

 

12 марта 1917 года

 

…это только в строевых частях, где офицеры по сути дела стоят плечом к плечу с людьми и вместе общей семьей ходят пред смерти... тут кровь всех очищает и соединяет вплотную, но что делается в тылу, где начинаются транспорты и вообще тыловые учреждения, там говорить не берусь; слышно, что там нехорошо. Буду надеяться, что эти слухи нервных и запуганных людей. С новыми правилами на «вы», «господин генерал» много грустного и смешного. Уже начать с того, что из слова «генерал» получается «анарал», «енарал», «джянарал» (татарчуки) и т. п. Многие люди со слезами на глазах просят называть их по-старому на «ты»: «Рань считали вас за отца родного, и вы нас называли, как детей, а теперь вы стали, будто нам чужой...» И в действительности, идея сближения офицера с солдатом, имевшаяся в виду введением обязательного «вы», сводится на деле к орудию большего их взаимного отчуждения. Я не мог даже тебе, моей жене, сказать, как воспринимает армия – здешняя, фронтовая – всё то, что происходит сейчас в России; она как-то насторожилась, съёжилась и молчит. Но что означает это молчание, кто скажет? Бережём её мы изо всех cил, так как глубоко все убеждены, что если она выйдет из рук и пойдёт по пути каких бы то ни было – освободительных ли или погромных – эксцессов, то в нашей бедной стране не останется камня на камне. Русский солдат – величественен, красив и чуден, когда он держится в узде железной дисциплины и делает своё ротное дело, но выпущенный из рук и занятый делами посторонними, он – ужасен. Мы это понимаем крепко, и все наши силы направлены к тому, чтобы сохранить армию на высоте её боевого долга.

 

18 апреля 1917 года

 

…я верую в здравый смысл русского народа, который в глубине своих ещё здоровых нервов и ещё свежего разума найдет прочный источник для дальнейшего благого и здорового государственного строительства, но это лишь моя интуитивная вера – вера русского человека; вне же её, в фактах, которые я наблюдаю (правда, очень мало… что до нас доходит в нашу боевую глушь?), я не вижу весёлых горизонтов. Старый гнёт ицепи так всем осточертели, что, вырвавшись на свободу, люди только о свободе и думают, и упиваются подчас без памяти этим ядовитым для многих напитком. Мне рисуется толпа людей, слишком долго шедшая по раскалённой зноем пустыне, и она наконец видит пред собой источник воды, толпа припадает к её прохладной влаге и пьёт без памяти, без отдыха, не думая ни об отраве, ни о возможной болезни...

Родина... страшнее всего и больнее то, что о ней теперь меньше всего думают, все готовы отдать другим из её великого, потом и кровью скованного достояния: юг – украинцам, Армению – Турции, Галицию – Австрии, проливы – Турции... идите, собирайтесь, вы, другие, может быть, и вам что-либо нужно: у нас есть ещё Кавказ, Сибирь, Туркестан, Финляндия... впрочем, её мы уже отдали. Вот чего я не могу понять. Свободы – хорошо; рассредоточение власти – прекрасно, формa правления, которую выберет народ (верую в одну, но подпишусь под той, которую выберет), но зачем рваться на клочки, зачем разгораживать и тащить по прутьям гнездо? Я хочу быть сыном 200-миллионной семьи, а не какого-либо 10-миллионного курятника; как сын первой, я чувствую себя великим и гордым, мне милее и сладостнее мой труд, ласковее испокойнее рисуется моя будущая могила… маленький холмик на необъятном просторе моей огромной родины.

 

8 мая 1917 года

 

…В моём саду яблони находятся в полном расцвете, и ты себе, моя роскошь, не можешь и представить, как это красиво, как это похоже на сказку; в мои два окна смотрятся ветки яблони, унизанные цветами, догибаются чуть ли не до самых рам и дразнят меня своей причудливой прелестью… Сегодня окончательно обул свою дивизию, но с бельём дело совсем мат; не устроите ли вы какого сбора и не пришлёте ли нам? Работницы то гуляли, то требовали надбавки, то теперь бастуют, а люди, сидящие в окопах, оголились... возмутительная вещь, но кому теперь до страны: всякий рвёт, что может; отчего же не порвать и работницам.

…Ваш отец и муж Андрей.

 

10 мая 1917 года

 

…Сегодня получил твоё первое письмо из Острогожска от 1 мая… От ваших писем пахнуло на меня весною, деревней и простором; я страшно рад, что вы вырвались из Петрограда – города, который сам себя скоро перестанет понимать, а страна его давно не понимает... как впрочем, и он её.

…Цветы твои дошли свежими, и я много идолго их целовал: они родные, они совсем близко от того места, где я родился (Бол[ьшая] Калитва).

 

12 мая 1917 года

…Только что возвратился из окопов, снял своё окопное снаряжение, надел другое и напился чаю.

Сегодня день выпал не только теплый, а даже жаркий, а я, выезжая в 6 часов, поддел под наружную рубашку тёплую и... был согрет сильно. Окопы глубокие, движения воздуха в них нет, ижара держится тропическая. Путешествие оказалось из средних: сначала нас обсыпало пулями от аэропланов – нашего и немецкого, – которые бились над нами, затем на наши бедные головы полетели шрапнельные пули и стаканы от нашей артиллерии, стрелявшей по уходившему немецкому аэроплану... это было утреннее предисловие. При путешествии по окопам выполнялась обычная программа: попытка из винтовок и пулемётов попасть в наши же головы, когда кто-либо из нас слишком долго высовывался из-за бруствера или попадал в такое колено окопа, которое проглядывалось и, значит, простреливалось противником со стороны... Стреляли торопливо, и разрывные пули щёлкали о наружную часть бруствера, словно кто-то раскусывал орех, или со «свисто-шипением» (так, скорее всего, можно определить этот звук) летели над нашими головами. На обратном пути пришлось некоторые места, к которым пристреляны его пулемёты, пробегать по одному, гуськом, но оказалось, впустую: противник не дал ни одного выстрела, оттого ли что вовремя не заметил, или оттого что от жары подсопрел малость изадремал.

…пред нами ряд несуразных фактов: одного молодого корнета, в пятницу скажем, выбирают солдаты своим эскадронным командиром, а на другой день – утром в субботу – его арестовывают... И никто из них толком не знает, за что возвеличили молодого офицера вчера, зачем унизили сегодня. Ход мысли у простого народа порою прямо ошеломляющий. Поднимается вопрос, пойдёт ли в наступление. Прямо не отвечают, а говорят, что это офицеры всё выдумывают. «Да какой расчёт офицерам-то?» – «Как, какой? Нашего брата перебьют, а им больше земли достанется...» И сколько ни говорите, что офицер сам пойдет вперёд, что они в пехоте дали наибольший процент погибших, что большинству из них земля ни к чему... Земляки твердят своё. «Какой ты партии?» – спрашивают у конн[ого] вестового, приехавшего со своим офицером. «Я-то какой? Я вот у них в услужении...» – вот и вся платформа, а официально значится социал-демократом.

 

14 мая 1917 года

 

…У нас стоят тёплые, почти жаркие дни, и мой садик, страшно нагретый солнцем, сбросил с себя на пол почти все цветы, и получился у меня белый ковёр с небольшими розовыми крапинками…

Только что окончил довольно большую книгу А. М. Фёдорова «С войны»; он описывает свои военные впечатления за первые семь месяцев. Автор – лицо гражданское, левое, поборник твоих друзей, и тем ценнее находить в нём мысли, которые резко расходятся с теперешними модными тенденциями. Теперь, напр[имер], пошла откуда-то блажь сближать и мирить офицеров с солдатами, словно они когда-то жили врозь и взаимно враждовали. Может быть, в тылах это и было, но не в боевой линии, не пред грозным ликом смерти. А таков уж закон наития – сказали, и все стали повторять, что солдаты с офицерами всегда были врозь, что надо их сблизить... ну и сблизили. Фёдоров (стр. 190) так говорит: «Я гляжу на эти обветренные, запылённые, небритые молодые лица (офицеров), на эти крепкие, сильные фигуры в грубых шинелях, мокших под дождём, прокопчённых орудийным дымом и дымом костров, и вижу, что рядом с солдатами они – родные братья, несут с ними один общий крест, живут с ними не только одной жизнью, но и одной душою». Вот неприхотливые и искренние слова человека, который, свободный от платформ и партийных указок, говорил то, что видел... Да это должен сказать и всякий, кто действительно воевал, а не трепал свой язык на площадях безопасного тыла. Из всех неправд, которые ныне переплелись с правдами в нераспутанный узел, для меня самая противная и гнусная – это неправда о стене между боевым офицером и солдатом, её никогда не было и не могло быть, так как великое служение и общая опасность единили всех в общий кулак, который и крушил врага. Этот слух породили злоба или неведение, а распространили темнота и тыловое малодушие.

Вчера я чуть не получил к себе в части нового военного министра; утром получил телефонограмму, что к 14 часам он будет у меня в штабе. Отдал распоряжение и начал проверять; оказалось, что он подсчитал время и отказался от этой мысли. Был в 12 верстах, а ко мне не доехал. Мои люди и некоторые офицеры были на этом митинге и рассказали мне много интересного. Странно всё это и Сложно; теперь, когда много прожито, а ещё больше пережито, ничему уже не удивляешься, а с выводами и предположениями не торопишься. Во всяком случае, мы живём сейчас в море – может быть, в хаосе – идей, но отнюдь не в областях реальной жизни. Она плетётся одиноко в стороне, как забытая всеми старушка, а кругом её гудит шабаш людских страстей, фантазий, теорий и несказанного легкомыслия; старушку обходят, толкают, иные над нею смеются, но она – беззубая – выше всего этого людского безумия: она идёт своей дорогой, дорогой закона и естества, она уверена в себе, она знает, что к ней, в конце концов, всё вернётся. Когда я кончал ещё предшествующую страницу, заметил, как по улице пошла длинная колонна. Оказалось, что это пришло ко мне пополнение – около 800 человек. Пришлось выйти и говорить три раза, в разных группах. Наружное впечатление люди произвели хорошее и в пути вели себя прилично, а какие окажутся – покажет будущее. От частого говоренья получаешь такой опыт, что сегодня, например, я разошёлся под какой-то народный говор: «допреж того, опосля, с того ли самого облику» и т. п. Сам потом смеялся. Все мы, в конце концов, заделаемся орателями, потому что при нынешнем разе иначе никак невозможно…

Спокойно ли у вас в Осторгожске? Чем вы кормитесь? Есть ли у вас что есть?..

 

16 мая 1917 года

 

...А вот тебе эпизод, который до газет, вероятно, не дойдет. Идёт ко мне эшелон в 800 человек, и на одной станции была долгая остановка, а поблизости был спиртовый склад. Начались агитация ипереговоры, чтобы добыть спирта, начали раздаваться крики:«Взломать», «разбить» и т. п. Начальник эшелона подпоручик (лет 20-21, не более) начинает уговаривать, объяснять, усовещивать, бранить – ничего не помогает. В воздухе пахнет бунтом и развалом. Тогда, потрясённый и измученный, он закрывает лицо руками и начинает рыдать тяжкими и горькими слезами. Отрезвило ли это горячих, пристыдило ли большинство, но стали люди успокаиваться, уходить от склада, а потом сели в поезд и поехали дальше. Начальник станции и спрашивает: «Как вы это сделали? А в прошлый раз, представьте, офицеры ничего не могли поделать: люди разбили склад, упились, убили шесть офицеров, а седьмого, которого не добили, на другой день из прапорщиков произвели в полковники, т. е. сняли прапорщичьи погоны и надели полковничьи. А потом сами же и говорили: хотя мы шестерых и убили, зато седьмого произвели через пять прямо в шестой чин». Это и грустно, и смешно, всё вместе, но когда-либо после, когда всё придет в норму и спокойная история будет подводить свои нелицемерные итоги, кто-либо из её деятелей всё же будет выбит из колеи равнодушия, читая такие факты. И задумается он над тем, кто же виноват и кому это было нужно – поставить офицеров на склоне величайшей войны в такое положение, что только тяжкие слёзы с их стороны – одинокое, оставленное им орудие – могли вернуть людей на путь порядка!

А вот тебе эпизод повеселее: на Кавказе два казака гонят добрую сотню пленных турок, которые как-то странно держатся за штаны. Спрашивают казаков, как же вы вдвоём можете гнать такую орду. Те смеются: «Ня убягуть, им бяжать не способно, руки заняты». И действительно – фактически человек не может более или менее быстро бежать, если у него руки заняты. А у турок руки заняты потому, что казаки отобрали у них кушаки, подтяжки и отрезали у штанов все пуговицы; турок и должен на штанах держать свои руки, чтобы они не спали и не сделали из него Ноя после выпивки…

 

12 июня 1917 года

 

…От станции недалеко пред позицией я поехал уже в теплушке вместе с солдатами. Я и здесь как генерал пользовался некоторыми преимуществами, т. е. сидел на доске, у самой двери, вне табачного дыма. Болтовню я завёл с ребятами без конца, смешил их, но смешили и они меня. Я им рассказал, напр[имер], что сам слышал накануне: в Москве манифестация с плакатами «Долой войну», «Довольно бойни» и т. п. Манифестанты останавливаются – и начинаются речи. Между другими поднимается один оратор и говорит: «Ведь это, братцы, никак нельзя; мы-то прекратим войну, а германец-то нет, он пойдет дальше и отберет у нас Киев и Смоленск. Неужто вы эти города отдать согласны?» Орут: «Согласны». «Да подумайте, братцы, что же вы это говорите, как не грех; ведь противник ещё дальше пойдет и заберёт Москву; и первопрестольнуювы отдать согласны?» Орут: «Согласны». Тогда оратор, как будто что-то сообразив, говорит: «Стой, братцы, что же, братцы, нам всю-то Москву отдавать, давайте хоть один дом сохраним... Согласны, что ли?» Орут: «Согласны». «А какой же, братцы, нам дом сохранить?» Толпа в недоумении молчит. Тогда оратор усиливает голос: «Так вот, что я вам скажу, братцы, сохраним-ка мы дом умалишённых, чтобы было куда спрятать вас, предателей своей страны и дураков, повторяющих глупо слова, которых не понимаете». Толпа не скоро раскусила, по крайней мере, так не скоро, что оратор успел улизнуть.

 

16 июня 1917 года

 

…А. Ф. Керенский посетил Царское [Село], чтобы удостовериться, насколько строго содержат здесь Романовых. Его встреча с Государем была какая-то нескладная: Керенский не знал, как его называть. Тогда тот говорит: «Называйте меня Николаем Александровичем». И он стал расспрашивать Александра Фёдоровича о событиях. Тот ему рассказывал, и, вероятно, откровенно, так как Государь сказал: «И зачем вы поторопились отменить смертную казнь... вот и была бы некоторая узда на дурных ислабых духом». Кер[енский]: «Мы её отменили уже для того, чтобы вы и ваша семья не стали бы её первыми жертвами». Гос[ударь]: «Если так, то тем более не верно; если для блага страны нужна моя и моей семьи смерть, то мы её готовы отдать...» Алиса на Керенского произвела скверное впечатление: смотрит исподлобья, закусывает губы и т. д... «настоящая немка». Когда К[еренский] уходил, то Алексей догнал его и говорит: «Г[осподин] Керенский, ведь вы юрист?» «Да, я юрист». «Скажите, прав был папа, имел он право отказаться за меня от престола?» К[еренский]: «Нет, он права не имел...» Мне говорили, что всё это было доложено Керенским Вр[еменному] правительству; насколько всё это точно, не скажу, но типично.

 

19 июня 1917 года. Почтовая карточка Евгении Васильевне г-же Снесаревой. Гор. Острогожск Воронежской губернии Богоявленская ул., дом № 34.

Вчера не мог тебе написать: целый день пробыл на наблюдательном пункте, и ещё до сих пор у меня стоит звон в ушах. День был довольно тёплый, с лёгким ветерком. Живу теперь (т. е. ночую) в землянке,… Чувствую себя хорошо, но настроеньице не из важных... Надежды приходится сосать из нутра, так как внешнее их даёт мало. Обнимаю, благословляю и целую вас всех.

Ваш отец и муж Андрей.

 

24 июня 1917 года

 

…Только что меня посетил начальник бронебойного отделения, который переходит под моё начало, и мы с ним поговорили. Броневики недалеки от лётчиков, это те же смертники, т. е. люди обречённые, и психика их одинакова. Иметь с ними дело и беседовать – большое удовольствие; это не люди, ползающие на брюхе и в нём сосредоточившие все свои надежды и помыслы, это люди, парящие над грешной землей и взирающие на её земные вещи гордым взором орла. Сегодня ветерок сильнее обыкновенного, ивоздушные птицы нас посещают реже, а отсюда меньше сцен забавных, меньше беспорядочной стрельбы и общей суеты…

Офицерство, великое иславное офицерство, если бы Россия знала, какой великий ибеззаветный подвигвыполняет теперь эта группа российских пасынков. Вчера я застал офицеров, шатающимисяот усталостии хриплыми от длительного красноречия; один из них, с нервными глазами и воспалённой кожей лица, сказал мне: «Я кончился, у меня нет сил, они добили меня...» – он был жалок до ужасов.

В один из эпизодов боя батальон не пошел на позицию, которая была оставлена другими, и горсть офицеров одна удерживала верстовую позицию, пока не пристыдили «православных». В другой – офицеры, будучи не в силах уговорить людей, выстроились впереди в шеренгу (по другой версии, солдаты поставили это условием, иначе, мол, мы не пойдём), пошли в атаку и... одиноко погибли: масса осталась в окопах.

 

30 июня 1917 года

 

…У нас на фронте пользуется большой популярностью «молитва офицера из действующей армии», она написана в начале марта, то есть в первые дни революции, и навеяна, очевидно, мыслью о массе офицеров, павших жертвою революции, особенно, в Кронштадте или Гельсингфорсе…

 

Христос Всеблагий, Всесвятый, Бесконечный,

Услыши молитву мою.

Услыши меня, мой защитник предвечный,

Пошли мне погибель в бою.

 

В глубоких могилах, без счёта и меры,

В своём и враждебных краях

Сном вечным уснули бойцы-офицеры,

Погибшие в славных боях.

 

Но мало того показалось народу:

И вот, чтоб прибавить могил,

Он, нашею кровью купивши свободу,

Своих офицеров убил.

 

Промчатся столетья, пройдут поколенья,

Забудутся эти кровавые дни;

И будут народы читать без волненья

Историю страшной войны.

 

А в ней сохранится так много примеров,

Как русский народ воевал

И как он своих же бойцов-офицеров

Своей же рукой убивал.

 

18 июля 1917 года

 

…Вот тебе решение моей дивизии, вынесенное на другой день прихода нашего к границе: «1917 года, июля 15 дня, общество офицеров и солдат полков дивизии единогласно постановило: прекратить позорное для великой революционной армии свободной России отступление пред исконным русским врагом и позицию на рубеже земли Русской, у речки Збруч, оборонять до последнего человека и до последней капли крови.

Всякого, кто, не будучи ранен, в страхе или панике покинет ряды товарищей или будет подговаривать к этому других, немедленно без суда расстреливать на месте как изменника России; воинские части, оставляющие вопреки распоряжениям военного начальства боевую позицию, встречать пулемётным, ружейным и артиллерийским огнём резервных частей.

Доводя до сведения своё решение, общество офицеров и солдат полков просит во имя любимой родины присоединиться к настоящему решению для дальнейшего распространения его в соседних дивизиях и корпусах».

…Мой наблюдательный пункт находится в версте от меня, и к обеду я возвращаюсь к себе. Кругом степная природа, всё покрыто степными цветами, и сухой ветер играет изгибами земли, как это я часто наблюдал в дни золотого детства. После обеда все разморены от жары, ложатся спать, а я беру двух казаков и иду на пункт. Они тоже воспринимают аналогию и повторяют мне: «совсем как у нас на Дону летом». И они начинают пересчитывать цветы, давая им забавные станичные названия, которые несут меня к прошлому, и я, то смеюсь, то предаюсь грусти. Я приставляю бинокль к глазам и слежу за горизонтом, а казаки расходятся в стороны и рвут мне букет. «Наш нач[альник] дивизии любит степные цветы», – слышу я их объяснения. И букет растет под их руками, а теперь, соединённый вместе, он красуется на моём столе. Он прелестен своим диким сочетанием красок, яркостью их колорита, непосредственностью цветочного сочетания. Ты знаешь, я не особенно люблю взращённые человеком цветы, но посеянные рукой Бога на степном просторе я люблю безумно, как могу я любить. Ведь и моё сердце выросло на степных просторах, под тёплым солнцем, и ему так свойственны несуразные и дикие переливы степного цветения.

 

11 августа 1917 года

 

…Вчера, наконец, получил приказ армии и флоту с описанием моего подвига. …Вот тебе кусок: «Перед самой уже атакой воодушевил людей, находясь в передовых окопах, а в момент движения рот в атаку, презрев очевидную опасность и находясь под сильным и действительным огнём противника, лично стал во главе наступающих рот и направлял их в атаку. Когда же наша пехота, преодолев сильное сопротивление противника, прорвала позицию последнего, лично повёл в атаку 2-й батальон 255-го пехотного Аккерманского полка, чем закрепил наше положение, отбив ряд контратак сильных резервов противника...»

…9-го, т. е. накануне прихода, первая ласточка – от Ханжина: «Сердечно поздравляю с орденом Георгия 3 степени»; ласточка меня уверила окончательно, послал благодарную телеграмму.

 

20 августа 1917 года

 

…Московское совещание кончилось, и оно вряд ли кого убедило или успокоило. А относительно армии мы, военные, приходим к заключению, что вынесенных испытаний, по-видимому, ещё мало, чтобы понять ошибки, и только дальнейшая потеря до Днепра или Риги с Петроградом научат кого-то уму-разуму. Если Бог захочет сделать человека нечистым, он отнимет у него разум... Как это справедливо, и не только по отношению к отдельным людям, а и к целым группам и даже нациям.

Мне сейчас, напр[имер], вспоминаются постановления железнодорожников: не исполнять приказания инженеров, которые принадлежат к кадетам, или не пускать ночные поезда, чтобы трудящийся люд отдыхал, или не смазывать оси вагонов 1-го класса, так как в них едут буржуи... ведь это прямо картинка из сумасшедшего дома, да и вся-то наша бедная страна похожа на сплошной бедлам.

 

6 сентября 1917 года

 

…Только что объехал поля, где производятся занятия двух моих полков. Утро было прохладное, по небу бежали тучки, то закрывая, то открывая солнце, в лицо при сильном ходе дул небольшой ветерок. Картина занятий современная: вялая, небрежная, с отбыванием номера. Поговоришь там, объяснишь здесь, как будто даже погорячишься, но каждый раз засосёт сердце: к чему всё это, никто не хочет ни работать, ни воевать, и та внимательность лиц, которую ты видишь, это – минутная игра, не оставляющая у себя на душе никакого проследа. Была у солдата нашего душа, да ещё какая душа – беззаветная, мужественная, стойкая, мировая, а теперь кто-то подкрался к нашему солдату и выкрал – нет мало – вырезал его душу, и осталась там пустота. И как к этой пустоте подойти, как её взволновать, как её поднять на подвиг, как в неё всунуть лик родины, никто не знает: секрет потерян.

 

7 сентября 1917 года

 

…скорбь, массовое горе, необъятная болезнь, переживаемая страной, что же тогда делается с моим бедным сердцем, как ему скорбно, как ему тяжко, как ему страшно. И что же удивительного, что сны – неясно-спутанные, дикие – тревожат мой сон, что ночью я просыпаюсь внезапно, как от кошмара, и долго лежу с открытыми глазами; хожу я по садику, пробую думать или о пустяках, или о чём-либо весёлом, облегчающем сердце, и вдруг налетит опять оно – злое, большое, выдавит все текущие мысли и ляжет на сердце тяжёлым смеющимся гнётом: и тогда встану я у какого-либо дерева, стою минуту за минутой и смотрю в голубое небо, туда, где мысль простых людей располагает стопы Создателя миров, и мои сухие губы шепчут: «Спаси и сохрани, Ты, пострадавший за нас на кресте».

8 сентября. Письмо прерывал. Был сегодня в церкви и по своему нервозу, по дрожащим нервам в некоторые моменты молитв я чувствовал, как и церковью это нечто пользуется, чтобы залезть и отравить сердце. Певчие пели очень хорошо, некоторые вещи очень тихо. Батюшка сказал краткое слово о Богородице как защитнице всех страждущих и трогательно закончил своё слово фразой: «Царица небесная, спаси русскую землю». Я обернулся в это время на ребят: у многих в это время на глазах были слёзы.

И как многие теперь выбиты из колеи. Н[иколай] Ф(ёдорович), напр[имер], повторяет, что у него нет родины, что после войны он уедет в Африку и т. п. Всё это, конечно, слова, и свою родину – бедную, падающую, растерзанную невзгодами, он любит больнее и сильнее тех, которые готовы от неё отказаться, если она окажется не в наряде «свободы», но сколько он, как и многие другие, переживает ныне душевных мук.

 

14 марта (1918 года)

 

…У брата Павла история течёт, как в каждом лечебном заведении теперешнего времени: вторжение всюду низшего служилого персонала, отобрание «лишних» комнат у врачей, запущенность общей санитарии и т. п. Паша переживает всю эту картину с большим трудом; «Работать никак нельзя», – говорит по этому поводу Женя. Брат готов куда-либо бежать – в Америку или Англию – и спрашивает у меня маршрута через Афганистан. Хотя такая мысль может быть подсказана только безумием, но, вероятно, в обстановке есть многое, что толкает на безумные шаги.

Буду писать ответ и советовать самообладание; покинуть Родину можно, и для этого найдутся пути и более близкие, чем афганский, но с кем же страна останется и что с нею будет?

…Я сижу... и отдыхаю; обстановка такая запутанная и сложная, что никаких пока нельзя сделать предположений относительно будущего. Поживём и посмотрим; я, как завзятый оптимист, надежд не теряю».

 

Павел Евгеньевич прислушается к слову старшего брата. Добьётся дома, в России, больших успехов в развитии отечественной медицины – в изучении и лечении нервной системы и психиатрии. В науке утвердились «снесаревы методы» исследования мозга. Снесарев – младший – Заслуженный деятель науки РСФСР, награждён орденами Ленина, Трудового Красного Знамени.

* * *

Александр Андреевич Губер, академик: «В нашем представлении Андрей Евгеньевич Снесарев был окружен ореолом боевого генерала мировой войны, принявшего Великую Октябрьскую революцию и отдавшего свои военные и научные таланты борьбе за победу Советской власти.

Вскоре я услышал первую лекцию Андрея Евгеньевича по курсу «Афганистан». Помню, я и мои товарищи по среднеазиатскому факультету не пропустили ни одного лекционного дня.

Снесарев в эти годы много пишет. Задуманы и пишутся обобщающие труды об Индии. Издаются книги. Трагические события в жизни Андрея Евгеньевича оборвали все замыслы. Но и сломленный ссылкой, тяжёлым недугом, он пытался готовить «Огневую тактику», давно задуманную книгу «О чём говорят поля сражений». Его раздумья сохранились в строке.

«Война – грозное и строгое дело… Жизнь человеческая – вот та странная ставка, которая ставится на войне на каждом шагу. И людская кровь, проливаемая на войне потоками, делает её ещё более грозной, ещё более сложной... Тут нельзя работать небрежно, что-либо забыть, чего-либо не понять, сделать раньше или почётнее, чем нужно, исполнить что-либо наполовину. Во всяком другом деле это ещё можно, ещё терпимо, в военном деле ошибки быть не должно, не должно быть неясности или нерадения, не может быть исполнения как-нибудь. Иначе льётся кровь, иначе будет много лишних страданий для семьи, родных, иначе много горя падёт на плечи своей страны, много будет потеряно».

Полный Георгиевский кавалер, трижды Герой Советского Союза Семён Михайлович Буденный: «Снесарев был большим русским патриотом. Он любил Россию и с гордостью говорил, что его знания и жизнь принадлежат народу».

 

История небеспощадна, настаёт час: всё возвращается на круги своя – и доброе имя человеку.

В 1973 году в Москве на Ваганьковском кладбище состоялось открытие памятника А. Е. Снесареву.

В 1982 году новой улице в Старой Калитве присвоено имя земляка.

В 1988 году у мемориальной доски собрались сельские жители, отдавая дань памяти и уважения известному человеку. У клуба, на юру, шумит корявой ветвью старая акация. Она от корней толпившихся рощицей близ Успенской церкви дерев, к каким сделал первый шаг мальчишка, чей след не затерялся в пыли веков.

Печально, что спустя десятилетие, уже в наше безвременье, улицу переозначили, доску утратили.

Но память о земляке пробивается вновь, как неиссякаемый родник.

Первого сентября 2004 года – в День знаний – на школьном здании открыли мемориальную доску со словами:

«Андрей Евгеньевич Снесарев (1865 – 1937) родился в селе Старая Калитва. Заслуженный русский генерал, выдающийся учёный-востоковед и военный теоретик, удостоенный звания Героя Труда за заслуги в создании Красной Армии».

Андрей Снесарев – непозабытое имя.

Судьба нашего Героя Первой мировой войны до сердечной боли напоминает судьбу нашей державы. В лагере победителей, принимавших в 1918 году капитуляцию Германии, лишь Россия, «кровью умытая», принимала беды нового века – отречение царя от престола, Февральскую и Октябрьскую революции, Гражданскую войну и интервенцию. Кто ещё с древних времен не пророчил гибель Земли Русской? А Отечество вновь и вновь восстаёт из пепла…

Петр Чалый


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"