На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Православное воинство - Публицистика  

Версия для печати

Узелки судьбы деда Егора

Очерк

Поводырём на моей писательской стезе к Егору Ивановичу Литвинову стал полковник в отставке Виктор Махоткин, человек неординарный и с душой не зачерствевшей. Свела его судьба вроде бы и случайно в госпитальной палате с Егором Ивановичем, да только не каждому встречному дед Егор душу раскрыть мог: так покрутила – покорёжила жизнь его, мальчишку беспризорного, познавшего и горечь войны, и немецкий лагерь, а потом и наш, советский, выстоявшего, поднявшегося, уже оттаявшего, но по-прежнему настороженно встречающего любопытство людское.

Махоткин звонил чуть ли не каждый день, настойчиво уговаривая встретиться с его земляком, а если затронет, то и написать что-то, да только мне всё как-то недосуг было. Но полковник не из тех, кто отступает – не то, что зануда редкостная, а просто настоящий он и настоящих верхним чутьём чувствует, как пёс легавый, и если надыбает, то пестует, что дитя малое, вот и добился-таки своего – встреча состоялась.

Жизнь в слова не облечь, ни в какие гламурные одежды или в рубище не одеть – её прожить надо, а вот как – уже другой вопрос. Это у кого-то она размеренная и пресная, от и до, а у Литвинова сызмальства оказалась на редкость штучной. И проверяла она его, жизнь эта, на прочность, на слом и изгиб не раз и не два, да только гнулся он, но не ломался – из прямоходящих оказался, не из пресмыкающихся. И вязала жизнь на пути его узелки, да такие, что не развязать – не распутать.

Коллективизация косой лютой смела семью – срезала почти под корешок. Всё нажитое прахом пошло, годовалого Егорку едва успела мать сестре пристроить, как вместе с мужем в продуваемом всеми ветрами товарняке отправилась в края северные, неприютные – это из Полтавщины да прям в леса архангельские.

Голод начала тридцатых не оставил тётке выбора: своих кормить нечем, а тут приёмыш голимый, и отдала его в детдом – хоть там, быть может, выживет. Рос, конечно, как бурьян у дороги, какой там к чёрту ласки – ногами пинаемый, потому и характер кристаллизовывался в кремень. А ещё научился выживать. И был это первый узел, завязанный жизнью крепко, не распутать.

Пройдет совсем немного времени и раздадут детдомовцев по семьям в Золочеве. Приютила Егора и девчонку-горемыку семья Кравченко – хоть и своих двое, да нашлось и им место, не отделяли своих от чужих – душа православная греха не приняла, делились последними крохами.

Но детдомовское воспитание, а, скорее, его отсутствие, брали своё: учиться малец ну никак не желал, шастал по садам, подворовывал на рынке – то крынку молока стащит, то шмат сала, то краюху хлеба. Ловили, драли уши, волокли в милицию – там усатый дядька вздыхал, жалостливо ругал и… отпускал: «Безотцовщина, что с него взять».

В конце концов, отправили в ремесленное училище, но учеба и здесь не задалась – исключили. Это уже второй узелок его судьбы, пожалуй, самый простой, полегче, чем первый и третий, и четвёртый, и все другие – детство всё-таки, хоть и не сытое, зато задорное и весёлое, бесшабашное. А дальше пошли узелки вязаться вязью бесконечной, один крепче другого.

В конце октября пришли немцы. Голод захлестнул удавкой, и отправился Егорка по деревням просить милостыню – душа-то народа нашего сердобольная, авось не дадут мальцу сгинуть. Сгинуть, конечно, не дали, да только делиться особо нечем было: необмолоченные хлеба крохотными копешками сиротливо маячили в заснеженном поле, а оставшиеся в сёлах бабы да детишки до самых декабрьских морозов ковыряли землю, извлекая мёрзлую картошку.

Холод пробирал до самых костей: рваная обувка, обмотанная тряпьём, да такая же рваная фуфайка тепло не хранили. На ночлег пускали не все и не везде: сами, порой, перебивались с лебеды на воду, да к тому же с завшивевшим оборванцем болезнь рука об руку шла.

И загнала однажды морозная ночь Егора в необмолоченную скирду. Жадно хватал потрескавшимися губами зерно, шелуша колосья, и наступала сытость, а вместе с ней растекалось по исхудавшему тельцу тепло. Наутро скручивающие в жгут рези в животе заставили выползти прямо под сапоги приехавших за снопами немцев.

Пришёл в себя в комендатуре.

- Партизанен! – кричал высокий и поджарый комендант.

- Да нет, детдомовец я, побирушка, есть хочу, – твердил Егорка.

Чем бы закончилось – одному Господу ведомо, да только переводчица привела местного полицая.

– Наш это, шантрапа подзаборная, беспризорник, – признал полицай и отвесил для весомости слов своих подзатыльник, но не сильный, больше для видимости.

Отвели мимо расстрелянных красноармейцев, уже припорошенных снегом у покосившегося забора, в заиндевевший сарай. Продержали недели две: чистил навоз, рубил дрова, топил печи – досаждал немцам русский мороз, пробирал до самых что ни на есть печёнок.

Потом была харьковская биржа, товарняк и, наконец, Германия – лагерь Нойенгамме под Гамбургом. Выгрузили умерших, разобрали бауэры тех, кто покрепче, а доходяг отправили в лагерь – он как раз прошёл по второму разряду. И встретили его, тринадцати лет от роду, трехъярусные нары – место наверху, потому как был легче пёрышка от бесконечного выживания, а ещё гарантированная печь крематория. Лай овчарок по ночам, шестнадцать часов изнурительного труда, деревянные ботинки и спецовка с нагрудным знаком «Ост», каждое утро побои, потому как от истощения мочились во сне, а это уже непорядок.

Немцы – нация, конечно, культурная, к порядку веками приученная, чужого брать не моги, иначе наказание суровое и, в их понимании, справедливое. Из столовой охраны возил немец в свинарник отходы, а следом бежали лагерники и норовили ухватить из емкостей хоть что-то съедобное. Чаще доставался кнут в лучшем случае, а чаще карцер. Иногда удавалось проникнуть в свинарник через лаз под крышей, и наступал пир: жадно хватал из корыта свиного всё, что было там, а потом едва мог выбраться обратно из-за раздувшегося живота.

Через год соседа его, Колю Кравченко, отправили в кранкенхаус – лагерную больницу для проведения опытов. Да только мальчонка не выдержал – так и умер на операционном столе. Следующим должен был стать Егор, но такая вдруг сила жажды жизни одолела, что на рассвете в сыром и вязком тумане бежал он из лагеря.

Добрался до станции, сел в поезд – безразлично в какой, лишь бы подальше от лагерного ужаса, да только поездка окончилась на ближайшей станции. Вывел кондуктор безбилетника и сдал дежурному, только тому было, видно, не до проверок: ограничился беглым допросом да обыском. Егор понимал, что возврат в лагерь – верная смерть, потому и поведал наспех придуманную историю о бомбёжке, разбежавшихся заключенных и радости от встречи с ним, герром дежурным. Поверил немец ему или нет – неизвестно, хотя как не поверить, когда американцы с англичанами чуть ли не каждую ночь щедро бомбами сыпали, но в туалет всё же отпустил. Егору только этого и надо было – подался прямиком через поля и перелески, пока не добрался до села.

В ту пору много люда из Восточной Европы работало у бауэров и, по возможности, поддерживали друг друга в неволе. Нашёл здесь Егор паренька русского, попросил замолвить перед хозяином словечко – мол, работник хороший, возьмите его к себе.

Немец поначалу наотрез отказался – худ больно, совсем доходяга, какой с него работник, но потом сжалился. Отвел в каморку, накормил, дал работу, а сам полицию вызвал: орднунг, порядок прежде всего.

Полицейский попался дотошный, такого не проведёшь, хоть и назвался Егорка именем своего умершего дружка – через месяц тот же самый полицейский препроводил беглеца в тюрьму. Успел он к тому времени немного окрепнуть, мало-мальски освоил немецкий, да и работал на совесть, а бауэр трудяг уважал.

Полгода в застенке показались вечностью. Помог, как ни странно, прежний хозяин Вильгельм Крега: раз фатерлянд отправил его сыновей на Восточный фронт, то пусть вернёт этого русского паренька ему. Надо сказать, немец относился к нему иначе, чем другие: не брезговал, за один стол сажал, ни в чём не обделял, и спал в доме, в отдельной каморке, зато не в сарае, как у других.

Когда пришли американцы, уговаривал остаться, коль сирота, невесту обещал подыскать, да только родину на колбасу не меняют.

Вернулся в декабре сорок пятого под Новый Год к своим приёмным родителям, и началась теперь уже другая жизнь, хотя завяжет она ещё не один узелок, но это, впрочем, уже другая история. И будет в ней и встреча с родными матерью и отцом, увы, совсем чужими, и учёба, и профессия, и отсидка, и признание односельчан, и награды, и почёт, и уважение. И в девяностых разыщет его бауэр Вильгельм Крег, совсем старенький, но всё такой же живой и степенный ("Ну до чего же живучие фрицы!"– подивится Егор Иванович), и пригласит в гости, и будет он снова сидеть за одним со своим бывшим хозяином столом. И нисколько не пожалеет, что не остался тогда в Германии, вернулся в разорённую Россию, где мололи его жернова судьбы, а вот в муку, в пыль лагерную так и не перемололи.

Романы о таких русских мужиках писать да фильмы снимать.

Ну, не поднимался он в атаку, не бросался с последней гранатой под танк, не брал Рейхстаг, зато самой жизнью своей доказал, что русский человек достоин уважения.

А теперь, давайте задумаемся: а смог бы кто из нас, сегодняшних, вот так вот, как Егор Иванович Литвинов, цепляясь за жизнь, без Бога в душе, пройти путь свой. Не гламурно, не креативно, как принято говорить на сегодняшнем далеко не русском языке, а стиснув зубы, не теряя достоинства человеческого и веру в доброту людскую. Наверное, не каждый: повытравили из нас дух сопротивления, заменив духом стяжательства, пытались все эти годы безвременья душу русскую убить, а мы, помолившись, вновь с колен поднимаемся. Коль выжили в лихую годину, то выстоим и сейчас. Потому как русские мы. Русские! 

Сергей Бережной


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"