На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Православное воинство - Публицистика  

Версия для печати

Записки полевого врача

Фрагменты книги

В последние дни я слышу много упрёков в том, что хайпую на теме выхода «Азовцев», умаляя и унижая сам факт «эвакуации» и роль в ней пана Ходаковского. Дошло до того, что мне начали объяснять, что было в Мариуполе в марте и апреле. С началом моего участия в проведении спецоперации, в качестве военфельдшера 9-го полка НМ ДНР я начала писать книгу, основанную на том, что видела своими глазами. Книга будет закончена, когда закончится эта война, либо, если на то будет Божья воля, «закончусь» я. 

Дабы одним махом оборвать все дальнейшие рассказы «третьих» лиц, я решила опубликовать здесь главы моей книги.

 

ИСТОРИЯ ОДНОГО ВЗВОДА

 

Вот он, город-призрак, во всей своей «красе». По тем фильмам, которые я видела о Чеченской войне, и по той картине, что предстала сейчас, я бы сказала: «Найди 5 отличий». – И не нашла бы ни одного. 

Командир моего отделения, Сережа «Сирота», прошедший Чечню, однажды вечером сказал мне: «Анют, тут страшнее, чем в Грозном».

Сказал не из трусости, а из горечи. В тот вечер он пил и плакал, так получилось, что мы были вдвоем, и: «При пацанах стыдно, а ты, Анюта, ты – человек».

Он рассказывал мне о тех, кто погиб при штурме Мариуполя, чередуя фразы отборным матом. «Они жалеют железки, а людей? Людей им не жаль. Вчера по рации передавали: доложи расходники. Не потери, не 200-ые, а расходники. Мы для них расходный материал».

После нашего с ним разговора, я написала стихи и только ему дала прочесть их на следующий день, и он, уже трезвый, читая, опять вытер глаза...

Вот эти строки:

Здесь возраст в паспорте не сходится с лицом,

Ровесник Леха, 37, похож на старца,

У «Сальвадора» больше нету пальцев,

И кисти нет, а юноша – юнцом.

Мужчины плачут, это им не в стыд,

Никто не видит, кроме той, напротив,

Которая застыв в пол-обороте,

Послушает, обнимет и простит.

Простит за то, что не успел спасти,

Не всех друзей, не во время, не кстати,

Всё больше список в записной тетради,

Тех, кто теперь навечно «не в сети».

Поплачь и вытри слёзы, мой герой,

И будь героем до конца романа,

Болит душа, открытая, как рана,

В которую нещадно сыпят соль...

Здесь очень просто, просто и серьезно:

Никто не знает, в чем не повезет.

По рации вопросы про расход.

Не про людей, а просто про расход.

И командир мне вдруг произнесет:

– Анюта, знаешь, тут страшней, чем в Грозном.

                                                        27 марта 2022 г.

 

***

Мы подружились с «Сиротой», он как большой ребенок, с одной стороны, и профессиональный убийца, с другой, он доверяет мне. Мы обнимаемся при встрече, позже, я стала созваниваться с его женой, доброй, русской женщиной, именно русской, какой-то некрасовской, простой и честной. Я пишу ей, что у нас всё хорошо, что я берегу их всех, и иногда прошу ее надиктовывать голосовые для Серёжи. Она говорит. Он слушает. И живёт.

 

****

Не смотря на официальный статус военного медика, мы с Андреем всё же не оставляли наше волонтерство, безусловно, меняя специфику и уже занимаясь им «в свободное от основной работы» время. Так в голову двоих адреналиновых безумцев пришла мысль о передвижном фельдшерском медпункте на линии фронта, где бы я оказывала помощь и мирным, с одной стороны, и военнослужащим – с другой. Находясь в шаговой доступности от передовых позиций, по мере продвижения наступления, перемещался бы и мой пункт. Сказано-сделано. Наверное, больше всего меня удивила реакция моих друзей и близких, которым я написала об этом: все, как один смотрели на нас с уважением, но  «квадратными глазами» и просили беречь себя. «Безумству храбрых поем мы песню.»

Утренний «туалет» девочки-девочки: бронник, пусть облегченный, но для меня и этого веса достаточно для того, чтобы чувствовать себя «вколоченной» в асфальт по колени, каска, огромная сумка медикаментов килограмм под 8 веса... С богом!

Едем к позициям ребят. Города нет. Обгоревшие руины домов. Изрытый воронками от взрывов и тяжёлой техникой асфальт. Сгоревшие машины. Проезжая мимо парка «Весёлка» парни говорят Андрею: «А вот здесь можно ускориться, небезопасно.» – Ускорились. Роддом на Левом берегу. Вернее его остатки.

Сейчас в нем убежище для гражданских. Заезжаем во двор неподалеку. Много военных. Всё. Доехали.

Увидев мой «красный крест» на медицинской сумке сразу начали подходить мирные: «Вы медик? А можно что-то от ...» – Я раскрыла сумку прямо на земле у разбитого подъезда и старалась быстро разобраться в жалобах и просьбах людей, попутно запоминая, каких лекарств у меня нет, что нужно докупить-достать-дозаказать. Непрерывным фоном слышались минометы, работал наш БТР.

Напротив подъезда Андрей увидел относительно целое двухэтажное здание. В прошлом, в нем находился детский садик, позже – социальное общежитие. «Пошли посмотрим, может быть, там будет твой фельдшерский пункт.»

Наполовину разрушенное здание, со следами хорошего ремонта, разбитыми окнами, переломанной мебелью, дикими сквозняками и холодом. И всё же, оно лучшее из всех близлежащих.

Вместе с Андреем делаем из комнаты на первом этаже мой полноценный кабинет. Убираем пыль, заносим стулья, на втором этаже даже нашли кушетку – ставим к стене. Горжусь нами. Появляется шуточная мысль о том, чтобы написать одногрупникам по медицинскому: «Наконец-то открыла свой кабинет. Сбылась моя давняя мечта. Только с геолокацией немного не угадала, но это поправимо…» – Смеюсь про себя.

Пишем и вешаем на дверь табличку: «Фельдшерский пункт. Прием мирного населения и военнослужащих. С 9.00 до 14.00. Фельдшер Анна»

Естественно, замка на двери нет, да и запирать особо нечего. Просто подставляем под дверь табуретку. 

Перед тем, как вернуться в располагу, мы с Андреем прошли к роддому, который был на другой стороне улицы. Там сейчас укрывалось около 150 человек. Только прослышав, что пришла медицина, нас опять обступили люди. Лекарства, лекарства и ещё раз лекарства. Одна женщина, с тростью, но довольно молодая, плача, повисла у меня на плече: «Спасите,  у меня экзема, есть ли какой-нибудь крем, я не могу спать от зуда! Пожалуйста!» – Я помнила, что «дома» лежат неплохие гормональные мази, обнимаю ее и обещаю завтра привезти. «Не забудете?»

– Нет, ну что Вы...

Андрей объясняет всем, что теперь ежедневно будет работать фельдшерский пункт, в котором все страждущие смогут найти приют, утешение, лекарства и «свободные уши» Анечки. Ну, про уши это я уже добавляю сейчас, от себя, вспоминая всё, что было после.

Ну что же. Тогда...

До завтра, до первого рабочего дня.

***

В общей сложности, за время моего нахождения в здании бывшего социального центра, ставшего первой точкой моего фельдшерского пункта, а это практически 10 дней, я приняла около 200 мирных. Хотя на табличке и указывались часы приема, по факту я приезжала вместе с ребятами в начале 8-го, а уезжала... А уезжала, когда они заканчивали свою работу. Гражданские же приходили неравномерно, увеличиваясь день ото дня, в зависимости от скорости распространения «сарафанного радио». Что было за эти дни и в этих людях? Полное непонимание и вопросы: «А нас за что?» – ненависть к русским и потреблядство чистой воды. В первый день так получилось, что всё моё отделение ушло на позиции и я осталась одна в кабинете, один на один с теми, кто пришел ко мне за помощью. Давление, лекарства, списки от целых домов с просьбами кому и какие препараты нужны. Признаюсь, мне стало страшно. Я отчётливо понимала, что если кто-нибудь из «освобождённых» захочет причинить мне что-либо не из самых «благих» побуждений, защитить меня, увы, некому. Когда мои ребята приехали меня забирать, ни сил, ни выдержки уже не было. Потом, в следующие дни, чередуясь между собой, постоянно со мной находился кто-то из отделения, охраняя и оберегая. Кем я чувствовала себя в эти дни? – Чем-то средним. Именно чем-то. Провизор, терапевт, работник соцзащиты, раздатчик хлеба и зрелищ. Да, на второй день моей работы, мы с ребятами привезли два мешка хлеба из нашей полевой кухни для мирных, раздали. Посмотрели на их отношение к нам и прекратили это делать. Также было и с моющими, влажными салфетками, даже чайниками 

Это всё мы нашли в моем фельдшерском пункте, вернее, в этом здании, снесли в мой кабинет и... И это был ещё один адский день. 

Отчётливо помню несколько историй. Параллельно с медпомощью многие обращались и за помощью в поиске родных. Я начала отдельно вести записи данных тех, кого ищут и тех, кто ищет, прикрепляя фотографии обратившихся. Благодаря распространению и репостам в соцсетях, мы нашли троих, из которых двое это внуки одной пожилой женщины. Из роддома пришел мужчина, его сын живёт в Италии, он написал сыну записку и попросил меня ее переслать через мессенджер, когда у меня появится связь, мол: «Живы-здоровы, папа Саша». – Я переслала ее в тг и парень из Италии мне ответил. Ответил с благодарностью, теплом, пожеланиями сил и Божьей помощи. 

Женщина с экземой из роддома... Да, она тоже приходила. Я привезла ей бетаметазон и сыпь стала сходить на нет, как зуд и жжение. Основной просьбой Ии (так ее звали, – авт.) была поездка на Украину. Да, она просила, чтоб ее вывезли. В идеале, во Львов, не в идеале – хотя бы в Запорожье. До трясучки она ненавидела и боялась русских. И странно привязалась ко мне. Сначала, не зная того, что я из Донецка. На следующий день, после начала лечения рук, видно из «благодарности» за то, что началась ремиссия, Ия сказала мне: «Когда поедешь в свою Россию, передай что они нас уничтожили, но мы ещё живы».

Как пощёчина прозвучал мой ответ: «Я не собираюсь уезжать ни в какую Россию, я из Донецка и это моя земля.» – Неожиданный поворот событий смутил, но отнюдь не обескуражил женщину. Откуда не возьмись, полились слезы, и мольбы: «Анечка, увези меня на Украину, только именно ты, поедь со мной, ты же украинка, вспомни об этом, поехали вместе».

На это я сказала, что увы, на Украину ехать я не могу, потому что там меня скорее всего убьют, но с ее отъездом попробую что-то придумать. Не понимаю, почему не воспользоваться гуманитарным коридором? 

«Нет, эти ополченцы, они всех вывозят в Новоазовск и там убивают, а я, я верю только тебе, Анечка.» – что-то подобное проревела мне в ответ Ия. – А ещё у меня есть две морских свинки, эти свинки – чемпионы, чемпионы Украины.  Анечка, мы и свинки хотим жить!»

Сейчас пишу это и до сих пор мерзко. От одних только воспоминаний. Я не смогла помочь Ие и ее свиньям с отъездом. Тот человек, на которого я надеялась, черносотенец Дима Бастраков, обещал приехать, но так и не приехал. Вернее, не доехал до нас, успешно разъезжая по Мариуполю, почему-то сдержать слово, данное нам, он не захотел. 

История Ии очень странная. Ия Власова, кто ты? Кем ты была  эти 8 лет, почему так боишься ополченцев? Одни вопросы. Без ответов. 

Запомнилась женщина, которая сетовала на то, что каждое лето отдыхала за границей. В прошлом году – в Египте.  «Анечка, а Вы были в Египте? Нет? О, там прекрасно. Я сдавала квартиру одной супружеской паре, здесь недалеко, на Пашковского, они ландшафтные дизайнеры, на зиму уехали во Францию. А теперь... теперь они конечно сюда не вернутся, а я... а я никуда не смогу поехать...» – Что ж... у каждого своё «горе».

Но из всех 200 человек, была и искорка. Искорка добра. Тепла. Та, что тронуло моё сердце.

Однажды, в конце дня, ко мне вошла... Вошло какое-то эфемерное чудо, язык не повернется назвать ее ни бабкой, ни старухой. Женщина. Красивая удивительной дворянской красотой, в возрасте... в возрасте 70+. Она попросила меня послушать ее лёгкие, потому что долго и упорно страдала от бронхиальной астмы, ингаляторы давно закончились. Послушала. В лёгких много хрипов. Мы разговаривали с ней, и всё плохое, что я слышала и чувствовала в эти дни, уходило в какое-то небытие. Пообещала ей привести сальбутамол. На прощанье она взяла моё лицо в ладони и спросила: «Откуда Вы, деточка?». 

– Из Донецка. А Вы?

–  Из Ленинграда.

И в этих словах было всё. Достоинство. Стать. Честь. Никаких жалоб. Никаких вопросов: «Когда это кончится...»

Я объездила в поисках сальбутамола весь Донецк. Безуспешно. Многие препараты исчезли и у нас, а потом... А потом нас передвинули дальше. Мне бы найти эту пожилую петербурженку, найти, вынести, вывезти, выговориться с ней. Боюсь, что не получится. От усталости и растерянности, я не записала ни ее имени-отчества, ни адреса. До сих пор корю себя. До сих пор помню её.

***

Несколько раз мне было нужно сбегать к людям, которые не могли дойти сами. Приходили их родные. Владимирская улица. В одном доме, судя по рассказу мужа, у жены начинался приступ стенокардии, в другом – «лежачий» дедушка мог сгореть. Меня не пустили мои ребята из взвода. На Владимирской «работал» украинский снайпер, а мной не могли рисковать.

ВИЧ инфицированная девушка хотела угостить обедом, не сказав о своем диагнозе. У меня их было четверо, ВИЧ-позитивных, хорошо, что в моем рюкзачке были и препараты ретровирусной терапии. Теперь на два месяца они с лекарствами.

Каждый день в кабинет первым входил Андрей, проверял, всё ли в порядке, и так однажды утром мы поняли, что к нам в пункт ночью кто-то «влез»: украли постельное белье с кушетки, рылись в столе. В благодарность за мою работу, местные мужчины за какой-то час отремонтировали дверь и поставили на ней замок. До них наконец-то стало доходить то, что здесь помощь и добро.

Пока шла моя работа в пункте, ребята работали на позициях. Мне они рассказывали мало. Но... эти короткие рассказы были как дробинки. Вроде бы и маленькие, но очень... очень ощутимые. Однажды, всё отделение попало под снайперский огонь. Их спасли доли секунды.

*** 

«Сирота», неловко прячась, наколол ногу об осколок стекла. Потом несколько дней он был на располаге, а я лечила рану.

Мой Андрей перевязывал раненого в лицо осколком мины мальчика из Темрюка, потом и он сам получил вторичным осколком щебня по виску

След до сих пор остался. Андрей искренне недоумевал, как эти укроповские твари посмели его попытаться ранить. Он же ничего не делал. Ну, с оружием. Ну, в форме. Разве это повод, чтобы стрелять по самому Седлову? – Что утром попалось под руку, то и надел.

Вот так он начал, а я в тон ему продолжила смеяться и подшучивать над... над Смертью. 

 

Часто ребята попадали под «дружественный огонь». Это невиданный дикий зверь, когда «свои» стреляют по «своим». Если слушать  рацию, по которой говорит «мир», то это звучит приблизительно так:

– Разматываем 12,16 и 18 дома. Как принял?

– Принял.

– Нет, 18-й не разматываем, там наши.

В результате одного такого «мотания» в комнате, где были Андрей и Дима, от «дружественного огня» едва не сложилось перекрытие. Андрей увидел проседающий потолок и выдернул Диму короткой эпичной фразой: «Валим!»

***

Отдельно хочу сказать про чеченцев. Их много, наши зовут их «чехами». Только единицы из «чехов» умеют воевать, и, наверное, именно они воевали с русскими. Тихие, молчаливые группки. В остальном же это пропиаренная, одетая для видеосъемок молодежь, расписывающая вся и всё девизом: «Ахмат-сила» – и горланящая: «Эй, а давай меняцца? У тебя ест эта, ну эта, как её, а у меня ест эта» 

Между русскими и чеченцами то тут, то там вспыхивают ссоры. Так было даже с выдержанным Андреем. Взаимная неприязнь. И частый «дружественный» огонь с их стороны. Как-то по моим ребятам бил танк. По рации, «чех» доказывал, что русские не могут идти впереди него, потому что он работает. Правда, с двух часов пополудни, а мои – с 7 утра. Ну а так. Да, конечно, русских впереди гордого горного народа быть не может. Ну и Ахмат-сила.

***

Я слушала обрывки переговоров по рациям и мысленно просила одного и того же изо дня в день: пусть с моими всё будет хорошо. Раций у нас две. Одна – для связи между собой. Другую в шутку мы называем «связь с миром». Иногда, наслушавшись «мира», начиналось тихое и удушливое отчаянье. Минуты на две, словно погружение в пучину. Стук в дверь кабинета – это сигнал к всплытию.

– Да, здравствуйте. Проходите ...

Мирных было много. Военных – единицы. Один пожилой офицер попросил капли в нос. Резервисту сбивала уколами гипертонический криз. Двое молоденьких мальчиков просили спазмолитик. 

А мирные сыпались, как из рога изобилия. 

С минно-взрывным как-то привезли пожилую семейную пару. Дедушку ранило в живот, ногу и плечо, бабушку в шею. Вместе с Андреем мы накололи их противошоковыми и кровоостанавливающими и отправили дальше, в полевой госпиталь. Они доехали. Надеюсь, что живы.

Ещё вспоминается женщина. Она забежала ко мне в кабинет и стала требовать:

– Дайте!

– Что именно?

– Ну хоть что-то, трусы, носки, чайник…

– Здесь медпункт.

– Да, я вижу, но дайте... А так у вас ни х… нет? Получается, что я зря стояла в очереди?

Она хлопнула дверью и остаток мата я уже услышала из коридора.

***

Очередь? – Да, каждый день, часов до 12-ти перед медпунктом выстраивалась очередь. Человек в 30-40. 

Я видела много мирных, в Коминтерново, на моей дорогой 6/7, в Горловке, на Донецкой Петровке. Мне есть с чем сравнить. «Освобождённых» в Мариуполе мне не жаль. – Почему так? – 8 лет назад они сами выбрали свою судьбу, смирение, молчание, пир в отблесках фашистской чумы. И сейчас, немного запоздало, к ним пришло то, чем все эти годы жили мы. Такая своеобразная расплата за трусость и малодушие.

«За что?» – Да вот за это самое. Жрите, пейте, вылизывайте ботинки вашим «захисникам», но не поворачивайтесь к ним спиной, иначе будете удивлены. Хотя, с другой стороны, они уже за вашими спинами. Надёжно и уверенно гонят свой скот на убой. – Я сказала: «Скот?» – Оговорилась. Народ.

*** 

Позже, когда линия фронта продвинулась, мой пункт переехал дальше и переместился в здание психиатрической лечебницы. Из окон этого дома скорби я видела промзону «Азовсталя». Мирные туда добраться не могли, слишком опасная, хорошо простреливаемая территория. 

На улицах лежат трупы, надутые, разлагающиеся, с тошнотворным запахом. Об один я чуть не споткнулась, просто не заметила, когда бежала под обстрелом на позиции. Это был мужчина, он раскинул ноги и безглазо смотрел в небо. По-своему страшен и, по-своему, такой как все.

Люди хоронят людей. На детских площадках. Под ёлками перед зданиями управленческого аппарата. Хоронят и ставят самодельные таблички. 

Ну что поделать. Это война.

В доме скорби, как я прозвала психушку, на первом этаже стоят наши резервисты. Они греются около буржуйку и всерьез обсуждают вопрос, закрывать или нет входную дверь. Решили не закрывать, так наши поймут, что здесь тоже наши, которые не прячутся за закрытой дверью, и не станут накрывать огнем арты. 

От этой логики у меня пошли мурашки. Я поняла, насколько эти люди далеки от всего. Насколько они «мясо». Из подвала воняло трупным запахом. Один из солдат сказал, что там кто-то умер, но ещё продолжают жить люди. Каждый день он спускается к ним и уговаривает уйти. Они не соглашаются и спрашивают только об одном: «Какое сегодня число?» – Он называет. На этом разговор заканчивается.

Посидев с резервистами с полчаса, я пошла к своим. Они на 5-м этаже. Красивая была больница. Сейчас в ней можно сделать много «говорящих» фронтовых фотографий. Для себя. Для других. Чтобы помнили.

Я нахожу в переходах комнат Андрея и «Оскала». Они сажают меня в кресло, подальше от окна. Дикий жуткий сквозняк. Громко работает «тяжёлое». Хорошо видно промзону, – вот он, трижды проклятый завод, с его катакомбами и нацистскими тварями. Осторожно обхожу разбитые стекла, подбираю разбросанные лекарства. Те, что понадобятся нам. Препараты от давления, перекись, шприцы. Психотропы отшвыриваю не глядя.

Внезапно раздается приказ «Пикассо»: «Уходим к месту сбора». – Место сбора – это машина Андрея, которую мы оставили за пару кварталов от больницы. Опять трупы на улице. Я быстро сориентировалась и прошла, задержав дыхание, а Андрей не во время сделал вдох. Чуть не вырвал. Останки гниют. Когда-то они были людьми...

*** 

Именно там, на том участке фронта, у Андрея сломался его боевой УАЗ. Бедная машина, что ей только не довелось испытать. Самым ужасным из последнего была атака «отщепенцев», которые сняли у Андрея аккумулятор, вырвали замок капота. Дальше имело место чудо. Вернее два. Первым чудом оказалось то, что мои успели вовремя и не дали поживиться «коллегам». Вторым чудом оказалось то, что в тот момент в руках у Андрея не было ничего тяжёлого и огнестрельного. Отщепенцы отделались испугом и поспешили ретироваться.

Сейчас «Патриот» сломался так, что нам пришлось выезжать в Донецк для ремонта. Какие-то мальчишеские слова: «рессоры», амортизаторы, пружины... В общем, это всё пришло в негодность. Сутки на ремонт и замену. А тем временем, наш полк вывели из Мариуполя.

Ребятам дали на сборы всего-то пару часов и колонна пошла. 

«Победный» феникс не всегда пропускал звонки «Пикассо». Кроме конкретных направлений, из уст командира звучали иные направления, не совсем географического характера. Мы понимали, что нам нужно срочно догонять ребят, но перед этим, из располаги в Мариуполе, необходимо забрать наши вещи и медицину.

Вечером, добравшись до нашего домика в городе у самого синего моря, мы услышали тишину. Не было блокпостов, не дымила полевая кухня, только изредка, уже совсем далеко постреливали минометы.  Андрей в течение получаса загрузил в багажник содержимое комнаты и мы ринулись прочь из города.

Трое суток мы догоняли наш взвод. Практически как в сказке. Днём и ночью. Каждый раз безуспешно возвращаясь в расположение.

По навигатору. Мы искали и не могли найти. Напоминало кадры из «Утомлённых солнцем»: «Где тут село Загорянка или Загоренка, адрес размыло водой?»

Нам было нужно село Трудовое. И всё было бы здорово, только сел с таким названием в ДНР три, и одно – Труженки. Мы объехали все. Совершенно не зная того, чьи поселки и проселочные дороги под контролем ВСУ и нацистов, а чьи – наши. Для меня это стало какой-то навязчивой идеей фикс: «Нужно догнать наш взвод. И обнять их...»

Наверное, самое страшное, что я видела это полностью сожженное село под Волновахой. Около десяти вечера. Тишина. Полная. Сгоревшие хаты. Ни людей, ни собак, и кромешный ужас в воздухе. Кажется, воздух слипся от гари и боли, а хаты, белые, с черными отметинами, таращили свои черные бездонные глаза. Я всё спрашивала Андрея: «Где люди, где они?»

Он говорил: «Не сейчас, Анечка, валим...» – Сгоревшая кабина нашего бензовоза у дороги. Андрей крестится и говорит: «Царствие небесное мирным и нашим.»

– Где люди, Андрей, где они? Их убили?

И его короткое: «Да!»

Я сорвалась в плач. Наверное, это было самым жутким за всю мою жизнь. Дорога от села к крайнему блокпосту. Я отсчитываю вслух Андрею километраж до своих каким-то чужим, стеклянным голосом. 

Только на третий день нам удалось выяснить, что ребята на Украине. 

Запорожская область. Деревенька. Штаб. Орущий «Пикассо». Езда за ним в пыли к дому, а там... Там мои ребята. Объятья. Я еле сдержала слезы. Всё же нервы совсем стали ни к черту. – Рады ли они? – Да. – Волновались ли? – Да... – А мы с Андреем? – И мы...

Теперь мы там, на украинской территории и мне почему-то страшно. Страшнее, чем в Мариуполе. Ненависть к нам ещё сильнее. Я понимаю, что любой, вполне себе мирный на вид дед может спокойно всадить в спину заряд из берданки. Андрей совсем не знает украинского и даже «суржик» понимает через слово. Дико боюсь за него. Практически не прикрытая вражда. Первая мирная, учительница рисования, Зоя Владимировна, старая еврейка, которая пришла ко мне с давлением и гипертоническим кризом, после укола и лекарств, которые ей были нужны и очень помогли, сообщила на следующий день, что соседи уже ей высказали своё фи: «Продалась русским за сердечные, да?»

Андрей же «сцепился» с этой училкой, пытаясь доказать ей, что и украинцы, и русские это один славянский народ, а именно украинцев, как нацию, придумал Владимир Ильич Ленин. Очень было похоже на сцену из «Мастера и Маргариты»: «Этот мальчик чуть не свёл меня с ума, доказывая, что меня не существует.»

Но в реальности, Зоя Владимировна с ума не сошла и сдаваться под доводами Андрея не собиралась. Недовольно поджав губы, она сдержанно возражала, хотя было видно, каким трудом ей удается этот самоконтроль.

В местной школе мы нашли комиксы со страшилкам про «красный террор» и русский фашизм. Это уже впитывалось и вбивалось в головы детям 8 лет. Долгих восемь лет. 

Я часто спрашиваю у Андрея: «Мы будем жить долго и счастливо?»

Он отвечает: «Да, вопреки всему будем!» – И я верю.

Но сейчас иногда приходит мысль о том, как можно жить после всего этого, с исковерканной психикой и надорванным здоровьем? Как?

Март 2022

Анечка


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"