На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Православное воинство - Библиотека  

Версия для печати

О том, что остается за кадром

Документально-публицистическая повесть

«Тебе, Боря, это знать не нужно». – Так отвечал отец моему брату в юные его годы, когда тот просил рассказать о войне. Брат вырос, окончил университет, стал историком, но распечатать до конца отцовскую память так и не смог. Тем временем вокруг гремела слава Красной Армии. На площадях воздвигались памятники-танки, к каждой годовщине Победы, кратной пяти, учреждались новые медали, коими щедро завешивались пиджаки ветеранов.

Мы, детвора первого послевоенного десятилетия, воспитывались более на художественных книгах и фильмах о войне, нежели на воспоминаниях живых участников ее. Отец же, глядя кино по телевизору, потом вдруг вставал и уходил, махнув рукой: «А, не так всё было…» – «А как?» – недовольно спрашивал я, отрок, увлеченный кинокартиной. «Вырастешь – узнаешь», – отвечал он.

Отец покинул сей мир в начале 70-х, так и не оставив никаких мемуаров. Уже вырос и я, младший его сын, перевалил за экватор жизни, другие интересы увлекли меня в процессе бытия… Нет, конечно, в общих чертах боевую биографию отца я знал: он начал войну под Ленинградом (у него была медаль за оборону города на Неве), потом – 1-й Украинский и бои в Германии до самой капитуляции врага. Хотя всё вроде выглядело достаточно прозаично – воевал не на подступах к Ленинграду, а за сотни километров от него, на Волховском фронте, да и столицу третьего рейха, как известно, брал не 1-й Украинский, а 1-й Белорусский. Получалось, и гордиться отцу было особо нечем? То ли дело Сталинград, Курская дуга или битва под Москвой, что сейчас чуть что приходят на память как самые яркие победы наши в Великой Отечественной! А тут – будни, если не задворки великих событий… Другие-то его сверстники, только соберутся, такие истории порасскажут: и так они геройствовали, и эдак! Благо и ленточки на их орденских планках об этом свидетельствовали. Отец не стремился стать вровень с ними, вежливо слушая и изредка добавляя какой-то общий штрих к рассказу, дабы не быть в стороне от общего разговора. Правда, многочисленные фронтовые фотоснимки в семейном альбоме всё же не создавали у меня, подростка и свидетеля таких разговоров, впечатления, что де сам он был на обочине ратных событий сороковых-роковых…

И вот когда ушла на вечный покой моя мать-долгожительница и весь семейный архив естественным образом перекочевал в мое ведение, я заглянул, наконец, в красную папку, в которой были собраны все не распыленные временем свидетельства жизни моих родителей.

Ничего особого в ней не было: какие-то бытовые записи, неиспользованные фото 3х4, обложка от партбилета, вырезка из старой газеты, профсоюзная грамота… Главное, что я увидел – это послужной список отца, составленный его собственной рукой. Это были третья и четвертая страницы типовой формы №4, которую заполняли в прошлые годы при устройстве на работу или оформлении пенсии: слева даты, справа – где работал или служил. И вот из этой рукописной автобиографии отца я узнал более подробно канву его фронтовой судьбы. Оказывается, она более чем разнообразна. Тут и Северо-Западный фронт, и Ленинградский, и Волховский, и Воронежский, 1-й и 2-й Украинские. Куда уж шире! И я сразу вспомнил (это то немногое, что удалось выудить у родителя), что за годы войны отец побывал почти во всех будущих странах народной демократии, кроме разве что кроме южных – Болгарии и Югославии…

Перебирая в задумчивости сохраненные матерью его ордена и медали, я и решил заочно пройти теми фронтовыми дорогами, по которым стучали и хлюпали отцовские сапоги. И если сам он не любил быть предметом внимания, почему и не сорил по делу и без дела фронтовыми сказами, то помощниками мне в этом путешествии спустя три четверти века должны были стать свидетельства его многочисленных товарищей по оружию от рядовых и лейтенантов до генералов и маршалов, сохраненные журналистами и историками, писателями и музейщиками, которые все эти более, чем семьдесят лет недаром ели свой хлеб.

 

Всё началось с Северо-Западного направления. Именно сюда, в резерв политуправления Ленинградского фронта был прислан выпускник ускоренных курсов Военно-политического училища им. Ленина политрук Алексей Иванович Сутырин.

Училище это находилось в Москве и в него сразу после начала войны были направлены слушатели Ленинских курсов при ЦК ВКП(б) в Ленинграде, где партийные работники среднего звена (а мой отец до войны был секретарем райкома на Дальнем Востоке) получали образование соответствующего профиля и уровня. Война поменяла планы, и будущие управленцы мирного строительства перепрофилировались на строительство военное. Политические органы в армии в условиях начавшейся войны стали той важной подоплекой, которая не позволила дрогнуть войскам в условиях неразберихи и дезорганизации, всегда свойственной стороне, атакованной превосходящими силами.

Сдерживая натиск агрессора, наши войска отступали (но не бежали, побросав оружие!). Отступление – тоже канонический с точки зрения военной науки вид ведения боевых действий, в то время как в тылу идет формирование и средоточие новых сил, которые смогут, во-первых, остановить фронт, а во-вторых, перейти к активной фазе.

На Северо-Западном направлении движение фронта замедлилось осенью, когда войска Ленинградского фронта, что называется, спиной уперлись в предместья северной столицы, и дальнейшее отступление означало бы уже ее сдачу. Посылая маршала К. Е. Ворошилова руководить обороной города на Неве, Верховный главнокомандующий Красной Армии В. И. Сталин поставил ему такую альтернативу: отстоять Ленинград или погибнуть. Третьего варианта не предвиделось…

Немцы, понимая, что в лоб город не взять, решили охватить его вторым кольцом, выйдя на соединение со своими союзниками финнами на реке Свирь восточнее Ладожского озера. Для того, чтобы это удалось, агрессору надо было перерезать железнодорожное сообщение между Тихвином и Волховом, по которому шло снабжение осажденного города. Здесь для наших сложилась та же патовая ситуация, в которой пятиться больше было нельзя: или пан, или пропал…

Это ситуация октября 1941 г., когда на Западном направлении немцы приблизились и к Москве. По сути – самый критический момент Великой Отечественной.

Вот тогда нашими штабистами и была разработана операция по ликвидации вражеского Тихвинского выступа силами Северо-Западного, Ленинградского фронтов и двух отдельных армий, которыми руководил представитель Ставки Верховного главнокомандования генерал армии К. А. Мерецков, недавний начальник генштаба РККА. Первый удар состоялся 11 ноября 1941 г. Запланированного успеха он не принес, но немцы все же прекратили продвижение и перешли к обороне.

Тем временем с обеих сторон шло наращивание сил. И хотя довести численный состав дивизий и бригад Красной Армии, участвовавших в наступлении, до штатного не удалось и количество боеприпасов для артстволов было ниже нормы (отставали производство и логистика), наступление было решено продолжить – ценой промедления могла стать жизнь ленинградцев. 9 декабря был освобожден Тихвин, а 24 декабря очищена и железная дорога на Волхов, что позволило наладить доставку продовольствия и боеприпасов в осажденный город на Неве по ладожской «Дороге жизни».

О том, как воевалось нашим в 1941 г. на Северо-Западном направлении, известно из воспоминаний участников тех боев. Еще в 20 числах сентября под Волхов была переброшена отличившаяся в боях под Витебском и Ельней 3-я гвардейская дивизия, сформированная в самый канун войны на Урале. Вот что вспоминал ветеран этого соединения, в будущем военный журналист и поэт, а тогда красноармеец, Венедикт Станцев:

«…Разгрузились – и сразу в лесную чащу: поскорее скрыться. И тут-то…”Старики” зубами заскрипели: опять болота и это под самым-то Ленинградом! Черт бы их побрал совсем! Молодые молчат: они еще не хлебнули “болотного” горя.

Если на суше блиндажи – под землей, то здесь строились над землей, а вернее, над водой: низенькие такие срубы из вековых сосен и елей, которые не брали ни пули, ни осколки. И даже снаряды малого калибра. Чуть повыше болотной топи – нары, застеленные еловым лапником. С каждой стороны – по амбразуре…

И траншеи здесь были не те, что на “суше”. Чтобы как-то обезопасить себя, замаскироваться, сооружали дерево-торфяные валы, часто под огнем противника. Ходили вечно мокрые. И даже пустякового костерка нельзя было развести. Чуть дымок, и сразу же сыпались мины…»

Что говорить, условия не курортные, долго в них находиться – во вред боеспособности. И вот уже спустя пять дней комдив зачитал приказ, полученный из штаба 54-й армии, в которую влилась 3-я гвардейская, о наступлении с целью выбить противника с опорных пунктов в районе Синявино. И хотя во время недолгого отдыха штат дивизии был пополнен новичками, ряд командирских должностей оставался вакантным – подготовка командиров среднего звена велась медленнее, чем шла реальная их убыль. Так, на фронте наступления 3-й гвардейской дивизии первой было приказано идти в наступление роте 435-го полка, которую должен был вести в бой политрук Старцев, по штату – второе должностное лицо в подразделении.

В. Станцев: «Легко сказать “вести”. Артподготовка была жиденькой. Снаряды таскали на себе: по болотам никаким машинам не пробиться. Поэтому экономили – на всякий непредвиденный случай, какие бывают на войне сто раз на дню. И не удивительно, что первая атака быстро захлебнулась: немцы открыли огонь такой силы, что впору повернуть назад. Торфяная жижа перемешалась с кровью…

Политрук поднимал бойцов восемь (!) раз, а продвинулись всего ничего. Комдив нервничает, военком нервничает, начальник штаба все губы искусал. Майор Юлдашев (комполка. – В. С.) позади цепи, ругается на чем свет стоит.

Политрук встает и, пригнувшись, шагает вперед. Один. Бойцы поняли: лежать в этой торфяной жиже – бессмысленно. И поднялись в девятый раз. Теперь уже неостановимо. Немцы, отстреливаясь, отошли за речку Черная. Подстегнутые успехом, наши бойцы с ходу перескочили речку, благо – не глубокая.

Не давая гитлеровцам опомниться, в брешь, пробитую ротой, немедленно кинулся весь полк, поднятый майором Юлдашевым. Разламывая немецкие фланги, за ним вошли в прорыв и другие полки.

Пять дней длился бой. Всего на несколько километров продвинулась дивизия, совсем немного, зато позиция наших войск заметно укрепилась…

Дорогой ценой достались нам эти несколько километров. Пали многие бойцы и командиры. За речкой Черной был убит и политрук Иван Старцев, награжденный (уже посмертно) орденом Красного Знамени…»

О тяжелых условиях боев периода осени – зимы 1941 г. вспоминали и другие их участники. Разумеется, в этих воспоминаниях главное внимание было уделено героической стороне событий и не терялась из виду цель этих боев: победа над врагом, иначе – смерть или рабство… Но в «новые времена», когда сильная сторона ратного прошлого в истории упраздненного СССР стала замалчиваться или намеренно искажаться, появились и мемуары другого плана, в которых на первый план выдвинулся всяческий негатив – который, конечно же, в реальности имел место, но был лишь частью правды о войне, которая нами была выиграна.

Одна из таких работ – воспоминания ветерана, ученого-искусствоведа, специалиста по западно-европейской живописи Н. Н. Никулина. Они были написаны еще в 1975 г., полагаю, как реакция отторжения, когда в стране начинал вызревать застой и реальное стало заволакиваться искусственным флёром желаемого, когда главными воспоминаниями о войне стали мемуары Генерального секретаря, удостоенные Ленинской премии в области литературы, а количество юбилейных медалей на пиджаках ветеранов превысило их боевые награды. Как следует из авторского предисловия, рукопись не предназначалась для печати, поскольку автор понимал, что такую правду – не напечатают, и пролежала в столе более тридцати лет. Явилась свету лишь в 2007 г., еще при жизни воспоминателя, и, вновь напечатанная в 2015 г. – к 70-летию Победы! – чудовищно большим для нашего времени тиражом, стала переиздаваться с удивительной для нынешней издательской отрасли прытью. Спустя два года я обнаружил в магазине аж три издания этих воспоминаний, что немыслимо для коммерческой индустрии. И это лишь то, что я увидел! Не иначе, какой-нибудь очередной «сорос» проплатил издательствам заведомо экономически убыточную затею… А случилось это потому, что предполагаемого показа героизма советского народа и пафосности изложения в этих воспоминаниях нет. В них есть правда, но без выводов: типа, как было, так и пишу, а вы уж сами смекайте… Разумеется, в прежние времена цензура бы резко прореагировала на такую книгу, назвав текст очернительским, пораженческим, а то и вражеским. И была бы отчасти права. Но мы живем в то время, когда пока всё разрешено и, пользуясь этим, спущенным нам сверху правом, заглянем на страницы воспоминаний и этого участника битвы за Ленинград.

В 1941 г. молодой Н. Никулин – всего лишь недавний выпускник средней школы, не годный к службе в строевых частях и по мобилизации направленный в школу радиоспециалистов. После окончания, в ноябре, переправившись через Ладогу, он попадает в полк тяжелой артиллерии. Воспоминатель не называет ни номера части, ни участка фронта, где он оказался, но из текста становится ясным, что это участок Ленинградского фронта за кольцом блокады:

«В конце ноября началось наше наступление. Только теперь я узнал, что такое война, хотя по-прежнему в атаках еще не участвовал. Сотни раненых, убитых, холод, голод, напряжение, недели без сна… В одну сравнительно тихую ночь, я сидел в заснеженной яме, не в силах заснуть от холода. Чесал завшивевшие бока и плакал от тоски и слабости. В эту ночь во мне произошел перелом. Откуда-то появились силы. Под утро я выполз из норы, стал рыскать по пустым немецким землянкам, нашел мерзлую, как камень, картошку, развел костер, сварил в каске варево и, набив брюхо, почувствовал уверенность в себе. С этих пор началось мое перерождение. Появились защитные реакции, появилась энергия, Появилось чутье, подсказывавшее, как надо себя вести. Появилась хватка…»

Думаете, хватка, чтобы воевать? Нет…

«…Я стал добывать жратву. То нарубил топором конины от ляжки убитого немецкого битюга – от мороза он окаменел. То нашел заброшенную картофельную яму. Однажды миной убило проезжавшую мимо лошадь. Через двадцать минут от нее осталась лишь грива и внутренности, так как умельцы вроде меня моментально разрезали мясо на куски. Возница даже не успел прийти в себя, так и остался сидеть в санях с вожжами в руке. В другой раз мы раз мы маршировали по дороге и вдруг впереди перевернуло снарядом кухню. Гречневая кашица вылилась на снег. Моментально, не сговариваясь, все достали ложки и начался пир! Но движение на дороге не остановишь! Через кашу проехал воз с сеном, грузовик, а мы все ели и ели, пока оставалось что есть… Я собирал сухари и корки около складов, кухонь – одним словом, добывал еду, где только мог…

Наступление продолжалось…»

Интересные воспоминания, правда? Не о своих подвигах (коими принято хвалиться фронтовикам, но коих, полагаю, у воспоминателя не было), не о героизме других (что, безусловно, имело место – иначе откуда Победа?), а признание, что «перерождение», которое вдруг произошло в этом новобранце, было направлено исключительно на «добычу жратвы»!

Причем, повторюсь, никто не собирается оспаривать правдивость описанного – подобные случаи рассказывались и другими участниками боев, но там они не были главным содержанием, а лишь эпизодом, мало влиявшим на основной ход событий. Здесь же, эти события, поданные первым планом, не могут не вызвать вопрос: а зачем, собственно, идут на войну – брюхо набить в первую очередь или какая-то другая миссия у солдата?..

Конечно, на фронте не все были героями. Такие «никулины» брались из мобилизованной молодежи, среди которой далеко не все внутренне исповедовали веру, что: «…мы еще дойдем до Ганга, но мы еще умрем в боях, чтоб от Японии до Англии сияла Родина моя!» (поэт П. Коган). Или еще: «…не до ордена – была бы Родина с ежедневными Бородино» (поэт М. Кульчицкий; оба пали на фронтах Великой Отечественной). В мирное время такие новобранцы бы не вылезали из нарядов вне очереди, драя полы в казарме и сортиры. На войне время нарядов прошло. Методы воспитания недозревших воинов в боевых условиях были строгими – вплоть до расстрела перед строем за, казалось бы, с мирной точки зрения, пустячную провинность (в воспоминаниях Н. Никулина есть такие примеры). Но на то и война, чтобы грех нерадения, а то и трусости искупался кровью.

И все же такие случаи наказания были хоть и не редкостью, но не являлись основой воспитания. А задача воспитания была возложена на армейские политорганы.

Согласно Полевому уставу РККА (Рабоче-крестьянской Красной Армии) 1939 г. политический отдел каждой дивизии имел следующую структуру:

начальник политотдела в звании старший батальонный комиссар (с 1940 г.), равном подполковнику;

заместитель начальника политотдела (батальонный комиссар – майор);

секретарь партийной комиссии, отвечающий за прием в партию (старший политрук – капитан);

инструктор по организационно-партийной работе (старший политрук – капитан);

инструктор по партийному учету (старший политрук – капитан);

инструктор по комсомольской работе (старший политрук – капитан);

секретарь политотдела (замполитрука – старшина).

Во главе политорганов дивизии находился военком – военный комиссар в звании дивизионного комиссара, равного комдиву (с 1940 – генерал-майору).

В каждом полку был свой полковой комиссар. Ему подчинялись политработники батальонного и ротного звена. В каждой роте был свой политрук и замполит (заместитель политрука по комсомольской работе), в батальоне – старший политрук или батальонный комиссар.

Какие функции политорганам предписывал Полевой устав 1939 г. – еще вроде мирный, но уже и военный, поскольку на востоке шла Халхин-Гольская кампания, на западе – поход по освобождению Западной Белоруссии и Западной Украины, впереди – советско-финляндская война и походы в Бессарабию и Прибалтику?

«Статья 46.

Политический отдел является важнейшей составной частью всей системы управления войсками. Он осуществляет все политические мероприятия, направленные к достижению успеха боевой деятельности войск, укрепления их политико-морального состояния и повышения боеспособности.

Политотдел организует и проводит политическую работу в своих войсках и среди населения района действий данного соединения».

Отсюда обязанности политического отдела:

обеспечение правильного проведения политики ВКП(б) – Всесоюзной коммунистической партии (большевиков) – и советского правительства во всех областях боевой деятельности и жизни войск;

политическое и организационное руководство деятельностью всех подчиненных политических органов, комиссаров и всего политического состава, а также партийных организаций соединений и частей;

получение и изучение сведений о политико-моральном состоянии своих частей, противника и местного населения с целью принятия надлежащих политических мер…

организационно-политическая и агитационно-пропагандистская работа в своих войсках и среди местного населения, а также организация пропаганды в войсках противника, и т. д.

Как видим, функции весьма серьезные, по важности – на уровне ведения боевых действий, то есть основной задачи армии как таковой, определяющие стратегическую задачу боевых действий: не только победа, но и смысл этой победы – дальнейшее устройство мира в регионе, а то и шире.

(Сегодня, когда празднуя Победу семидесятипятилетней давности, начисто выхолащивают политическую ее составляющую, грубо говоря, представляют это святое для нашего народа событие в неправедном свете. Не ясно, что все же скрепляло воедино столь большое воинство, которое стояло насмерть буквально с южных гор до северных морей. Ну, не избыток же гречневой каши в разъезженной колее и фронтовые сто грамм, что взрослому мужчине на морозе – лишь на один ус… И тогда из-за спины появляются фальшивые страшилки вроде телесериальных «штрафбатов», «смершей» и пр. – мол, вот что заставляло наших солдат идти в бой, брать вражеские траншеи и освобождать города! Страх, что свои всадят пулю в спину!.. А ведь это и есть политработа – только с той, вражеской стороны, которая заполнила вакуум при отсутствии сегодня политработы своей. Не воспитательной – по-детсадовски звучит, ей-богу! – а именно политической, основанной на стройном мировоззрении, что зиждется не на мифических «общечеловеческих ценностях», коих в принципе не бывает, поскольку все «человеки» – разные, а на приоритетах, свойственных конкретно твоему народу. В сороковые-роковые таковым был пролетарский интернационализм, но первые месяцы войны показали, что ожидаемой солидарности трудящихся всего мира как-то не случилось и немецкие рабочие, вооруженные идеями своего национального правительства, что де в России живут не братья по разуму, а унтерменши, коих надо стереть с лица земли, с удовольствием вседозволенности всаживали штык в тело коммунизма. Где были души его научных теоретиков К. Маркса и Ф. Энгельса, бывших при жизни подданными германской короны? Должно быть, тихо хихикали из преисподней… И та же ВКП(б) в процессе войны сумела перенастроить свои идеологические гусли на другое звучание: возрождение гвардии, смена гимна, введение прежних званий и знаков отличия, учреждение ордена солдатской славы на ленточке по типу георгиевской – всё это следствие той же партполитработы, которая велась в параллель с разработкой и проведением военных действий. И при этом, конечно, дружба народов, основанная на том, что при социализме все народы равны, а это уже подход более высокого порядка – этнополитический, а не упрощенно классовый. А ведь именно здесь враги видели точку раскола единства советского народа, в чем и просчитались. И в этом – главная заслуга нашей партполитработы, которая с успехом проводилась как в довоенное время, так и на фронте.)

Если сказанное выше кажется сегодня кому-то излишне пафосным и даже натянутым, то вот свидетельство врага, который в искусстве пропаганды и агитации знал толк.

Н. В. Трущенко в книжке «Эхо сурового экзамена» приводит цитату из брошюры «Политическое воспитание в Красной Армии», выпущенной Главным управлением СС германского Рейха «для узкого круга»:

«Красная Армия, в противоположность армиям всех небольшевистских стран ни в коей мере не является инструментом аполитичных вооруженных сил. Ее своеобразие и опасность объясняются тем, что она внутренне насквозь политизирована и имеет одну определенную целенаправленность. Работа политического аппарата, его значение равносильно или даже превосходит значение военно-технического аппарата в армии…»

Думаю, сегодня будет интересно узнать, как же всё это достигалось конкретно на практике.

Тот же Н. В. Трущенко, бывший в начальный период войны политработником самого низшего – ротного – звена, вспоминая свою фронтовую деятельность в качестве замполита – заместителя политрука, отмечает, что особенность его работы была в том, что он постоянно находился среди солдат, и в бою, и в моменты отдыха. «Нашим местом работы с бойцами-комсомольцами были окоп, прифронтовые балки (овраги. – В. С.) И конечно, напряженные комсомольские собрания. Чаще всего проводили их перед боем, в час, когда солдаты уже получили цинковые коробки с патронами, гранатами и диски к автоматам. На повестке дня: выполнение боевой задачи. Прения подобны перекличке мужественных людей, их коллективной присяге…»

Вот живая иллюстрация к такому собранию – сохранившийся протокол:

«Слушали. О поведении комсомольца в бою.

Постановили. В окопе лучше умереть, но не уйти с позором. И не только самому не уйти, но сделать так, чтобы и сосед не ушел.

Вопрос к докладчику. Существуют ли уважительные причины ухода с огневой позиции?

Ответ. Из всех оправдательных причин только одна будет принята во внимание – смерть…»

Поскольку внезапно началась контратака немцев – 12-я за день! – докладчик от заключительного слова отказался. Но слово взял командир роты:

«– Я должен внести некоторую ясность в выступление комсорга. Он много говорил здесь о смерти и сказал, что Родина требует от нас смерти во имя победы. Он, конечно, неточно выразился. Родина требует от нас победы, а не смерти. Да, кое-кто не вернется живым с поля боя – на то и война. Герой тот, кто умно и храбро умер, приближая час победы. Но дважды герой тот, кто сумел победить врага и остался жив (Курсив мой. – В. С.)»

Так поднимался моральный дух нашего воинства.

В арсенале тогдашних политработников, как правило, не имелось каких-либо особых технических средств. Главным методом была беседа, то есть непосредственное общение. Как вспоминает Н. В. Трущенко, «мне очень хотелось вести живой, настоящий разговор с бойцами, которые все были старше меня, не раз ходили в атаку, видели смерть». Но особого внимания требовали, конечно, молодые солдаты, пополнившие ряды перед наступлением… «Одного солдата подбадривала веселая шутка. Другого надо было успокоить участливым словом. Особенно, если из дома приходили плохие вести… В коротких передышках проводили с солдатами политбеседы, читали вслух газеты, а то и письма от родных, согретые теплом далекого дома… Ничего так не поднимало силы бойцов, как вовремя пришедшая весть об успехе товарищей по роте или батальону, написанный о нем рассказ в боевом листке, который мы выпускали… Много было забот у заместителей политруков: следить за своевременной доставкой на передовую писем, газет, крепкой махры. Всё это не хитрый, на первый взгляд, но по-своему сложный круг забот замполита».

В условиях фронтовой жизни, когда бойцы находятся на позиции, охватить всех своим вниманием в равной степени замполит роты, конечно, не мог. И тогда в помощь ему назначались агитаторы – грамотные бойцы и младшие командиры, не обязательно члены партии. Как правило, они читали бойцам материалы из газет и сводок Информбюро о положении на фронтах, вели беседы по прочитанному. От агитатора требовалось не только понимание предмета, о котором он говорил с другими, но и умение убеждать, внушать веру в свои слова.

Писатель, а в годы войны фронтовой журналист, Александр Чаковский приводит в своей повести «Военный корреспондент (Это было в Ленинграде)» такую сцену:

«Мы вышли из машины и пошли к развалинам.

Немецкая артиллерия била не умолкая. Снаряды ложились правее нас, где-то в районе переправы. Подул холодный ветер, начинало морозить.

Было видно, как горят костры в подвалах сохранившихся домов. Я заглянул в один из подвалов. Там тоже горел костёр, и группа бойцов грелась у огня.

Никто не обернулся, когда мы вошли. Бойцы сидели вокруг костра и слушали кого-то. Говорила женщина. Мы не видели её лица, она сидела спиной к нам.

Мы тихо обошли круг, чтобы увидеть лицо говорившей. Это была совсем ещё молодая девушка. На вид ей нельзя было дать больше восемнадцати лет. У неё был очень высокий голос.

Девушка говорила о Ленинграде. Я понял это не сразу. Она не произносила слово «Ленинград». Девушка говорила «он», и мне сначала показалось, что речь идёт о каком-то человеке.

Девушка говорила о бомбёжках, артиллерийских обстрелах и о пожарах в городе. Она сказала, что Гостиный двор горел…

Наконец девушка кончила говорить.

Я подошёл и спросил, давно ли она из Ленинграда. Но девушка ответила, что никогда там и не была, а всё это только слышала и читала. Она агитатор полка и всю жизнь провела в Забайкалье…

– Вот кончится война, – сказала девушка, – тогда обязательно в Ленинград поеду…»

Б. Ф. Редько, бывший до войны учителем, вспоминает, как инструктор по пропаганде и агитации полка назначил его агитатором минометного взвода:

« – Политрук роты и комиссар полка, – говорил он, – помогут вам, обеспечат нужным материалом.

Сам он дал мне номера «Правды», «Красной звезды», «Ленинградской правды», а также армейской и дивизионной газеты. По их материалам я и начал агитационную работу.

Запомнилась первая беседа о жизни и борьбе ленинградцев, находившихся в блокаде. Все мы знали, что рабочие города на Неве получают в день всего по 250 граммов хлеба, а служащие и дети – и того меньше. Знали, что от бомбежек, обстрелов и голода тысячи мирных людей погибли. Положение Ленинграда чрезвычайно волновало всех нас.

Я подобрал много фактов, которые свидетельствовали о стойкости ленинградцев, их непоколебимой вере в победу, и рассказал о них гвардейцам. Мои товарищи узнали из беседы, что ленинградские рабочие не только ремонтируют боевую технику, создают оружие и боеприпасы, но и сохраняют исторические, культурные ценности. Они частично восстановили трамвайное движение, водопровод…

Ленинград держится, борется, живет и ждет нас, – говорил я своим однополчанам. – Ждет подвига гвардейцев в боях при прорыве блокады».

Вот так непосредственно на переднем крае вели свою воспитательную работу политорганы Красной Армии.

Вернемся к положению на Северо-Западном направлении в конце 1941 – начале 1942 гг.

Если успешное в целом наступление наших войск с востока позволило освободить железнодорожную линию Тихвин – Волхов и наладить многоступенчатое снабжение Ленинграда: по «железке» – ледовой «Дороге жизни» – снова по «железке», то действия 54-й армии с севера в направлении железнодорожного участка Мга – Кириши встретили упорное сопротивление врага. К началу января 1942 г., наступая, наши продвинулись едва на 4 – 5 км, но закрепиться не смогли, и были оттеснены немцами на исходные рубежи.

В помощь 3-й гвардейской дивизии и другим частям, застрявшим в снегах на подступах к немецкой обороне, из Ленинграда была переброшена 11 стрелковая дивизия, в политотдел которой в декабре 1941 г старшим инструктором по организации партийной работы был назначен мой отец. Прибыв на берег Ладоги, они по озерному льду перешли с западного берега на южный и сосредоточились в районе станции Войбокало. Впереди было Погостье…

Генерал И. И. Федюнинский, командовавший 54-й армией, спустя годы вспоминал:

«Каждому участнику войны знакома не только радость побед, но и горечь неудач. Каждый, вспоминая прожитое, может сказать, когда ему было всего труднее. Такое не забывается. И вот если бы мне задали подобный вопрос, я бы без колебаний ответил:

Труднее всего мне было под Погостьем зимой тысяча девятьсот сорок второго года…»

Само слово Погостье вряд ли у кого вызовет радость, тем более не вызывало у тех, кому предстояло штурмовать опорные пункты немцев на самой станции и в одноименном поселке… Хотя первоначально этим словом в достопамятные времена называлось место – стан, где располагались прибывшие «гости» – купцы со своим товаром, разбивавшие временный рынок для натурального обмена или торговли за деньги. Также на погосте останавливалась и княжеская дружина, собиравшая с местных жителей дань (налог). Полагаю, это уже потом как бы в шутку – метафорически – погостом стали называть вечный стан: кладбище. И вот этот, последний смысл слова в декабре – января 1941 г. оказался самым точным…

В. Станцев: «Так что же это за станция Погостье?.. Это даже не станция, а точнее сказать, полустанок. Лежит он почти посередине между Киришами и Мгой, то есть имеет большое тактическое значение. Со взятием Погостья прерывалось железнодорожное сообщение противника со своими тылами в этом и других районах.

Перед станцией – довольно обширная поляна, занесенная снегом. Под снегом – убитые, на каждом шагу. Наши части наступали здесь еще поздней осенью, но из этого ничего не получилось – только потеряли людей. Еще тогда бойцы прозвали эту поляну «долиной смерти». Таковой она стала потом и для 3-й гвардейской.

Немцы прочно закрепились здесь. И не мудрено. Высокая насыпь достигала пяти-восьми метров, ширина итого больше – до двенадцати. На заминированных подступах к станции – проволочные заграждения в два кола, блиндажи, перекрытые несколькими слоями рельсов – не брали и тяжелые снаряды. В самой насыпи – дзоты через каждые 20 – 25метров, с огнеметами и пулеметами, между ними еще пулеметные точки, несколько в тылу – артиллерийские и минометные батареи, а еще дальше – десятки “скрипунов”, которые при стрельбе бьют не по цели, а по обширной площади. А в ясную погоду (не любили бойцы эту “ясную” погоду) – пикировщики. Наших самолетов почти не было: ни бомбардировщиков, ни истребителей. Танки были, с десяток, но что проку. Преодолеть насыпи они не могли: крутизна… Вот и наступай тут! Опять ставка на пехоту. А, точнее, на потери: если бросить в атаку побольше людей, кто-нибудь доберется до насыпи… Такова жестокая логика войны: станцию надо непременно взять, любой ценой, иного выхода нет…

И вот пришла ночь на 6-е января 1942-го… Кому она не памятна? Только погибшим…

Бойцы после короткой артподготовки поднялись в атаку. Немцы превратили ночь в день. Над поляной повисли сотни осветительных ракет. Пулеметные очереди, снаряды и мины без труда смяли наступательную цепь. Вторую постигла та же участь. Но приказ есть приказ: взять!!! У комдива и военкома чуть ли не слезы на глазах: видят, что не взять, зря люди гибнут…

Собрав остатки в третью цепь и возглавив ее, старший лейтенант Федор Синявин сделал еще одну попытку пробиться к насыпи. И были уже близко к ней бойцы, но цепь обессилила – почти все полегли. С ними и Федор Синявин…»

В. Бешанов, автор, живущий в Белоруссии, – из тех же радетелей «черной» правды о войне, что и упоминавшийся выше Н. Никулин (написавший, кстати, хвалебное предисловие к бешановской книжке «Ленинградская оборона»), приводит воспоминания немецкого солдата, воевавшего под Погостьем:

«Едва забрезжил рассвет, толпой атаковали красноармейцы. Они повторяли атаки до 8 раз в день. Первая волна была вооружена, вторая часто безоружна, но мало кто достигал насыпи. 27-го красноармейцы четырнадцать раз атаковали нашу позицию, но не достигли ее. К концу дня многие из нас были убиты, многие ранены, а боеприпасы исчерпаны. Мы слышали во тьме отчаянные призывы раненых красноармейцев, которые звали санитаров. Крики продолжались до утра, когда они умирали».

От себя Бешанов добавляет: «Многие немецкие пулеметчики от таких впечатлений тронулись умом»…

Какая слабая психика у этих фашистов! Тронулись умом от жалости к врагу?.. Не больно верится, как и в то, что «многие из нас были убиты, многие ранены» – это чем же, если русские бежали на них безоружными? Что-то не стыкуется у этого воспоминателя Хендрика Виерса, который через много лет хочет выглядеть не убийцей, а скорее жертвой. А вот то, что санитары не могли подобраться к раненным, поскольку Хендрик и его «камрады» стреляли и по тем, у кого на сумках был красный крест, скорее, правда. Потому и «боеприпасы исчерпаны».

Единомышленник Бешанова Н. Никулин добавляет перца в изображение давних событий в районе Погостья:

«…Большинство солдат, прежде всего пехотинцы, ночевали прямо в снегу. Костер не всегда можно было зажечь из-за авиации, и множество людей обмораживали носы, пальцы на руках и ногах, а иногда замерзали совсем. Солдаты имели страшный вид: почерневшие, с красными воспаленными глазами, в прожженных шинелях и валенках. Особенно трудно было уберечь от мороза раненых. Их обычно волокли по снегу на специальных легких деревянных лодочках, а для сохранения тепла обкладывали химическими грелками…

Тяжкой была судьба тяжелораненых. Чаще всего их вообще невозможно было вытянуть из-под обстрела. Но и для тех, кого вынесли с нейтральной полосы, страдания не кончались. Путь до санчасти был долог, а до госпиталя измерялся многими часами. Достигнув госпитальных палаток, нужно было ждать, так как врачи, несмотря на самоотверженную, круглосуточную работу в течение долгих недель, не успевали обработать всех. Длинная очередь окровавленных носилок со стонущими, мечущимися в лихорадке или застывшими в шоке людьми ждала их. Раненные в живот не выдерживали такого ожидания…»

Что ж, это правда. Как сказал тот же поэт, М. Кульчицкий, «война совсем не фейерверк, а просто трудная работа». Смертельно трудная, и это – не поэтический образ.

13 января 1942 г. прибывшая из-под Ленинграда 11-я стрелковая дивизия сменила измотанную непрерывными боями 3-ю гвардейскую и продолжила ее дело – штурм неприступного Погостья. И снова бесконечные атаки пехоты, лишенной огневой поддержки… Успех пришел только спустя несколько дней, когда 16 января в арсенале атакующих появились танки 122-й танковой бригады, переброшенной им в помощь. Вот тогда пала зловещая насыпь. Саперам удалось подложить взрывчатку, которая обеспечила проход, куда и ринулись наши танки. Была взята станция Погостье, а за ней и поселок. Наши войска глубоко вклинились в оборону немцев.

А вот еще одно свидетельство с обратной стороны – от того же ветерана вермахта Х. Виерса, оборонявшегося под Погостьем:

«Железная дорога была уже в руках противника, как и лес по обе стороны поляны Сердце… Из нашей роты к тому времени почти никого не осталось. Отрезанные от батальона, мы должны были бороться за жизнь. Иссякали боеприпасы и продовольствие. Нам приходилось искать пищу в рюкзаках (точнее, вещмешках. – В. С.) павших красноармейцев. Мы находили там замерзший хлеб и немного рыбы.

Ситуация для нас была крайне плоха…

Однажды утром со стороны Кондуи пришло пополнение – маршевый батальон. Он был обстрелян из небольшого леса и направлен на штурм противника. Почти все, участвовавшие в штурме, погибли…»

Публикатор этих воспоминаний добавляет, что почти все солдаты и офицеры, переброшенные из Франции, среди которых был и сам Виерс, «были убиты, ранены или обморожены». (Это к вопросу о том, что упорные бои на Волховском фронте стоили немалых потерь не только нашим.)

Официальная штабная сводка со стороны Красной Армии подтверждает результат этого боя таким образом: были уничтожены 3 танка противника, 10 орудий, цистерна горючего и более 300 немецких солдат и офицеров. То ли бывший враг в своих мемуарах преувеличил потери своих со страху, то ли наши штабисты поскромничали…

В. Станцев:

«Железнодорожная ветка Кириши – Мга была перекрыта. Наконец-то. Но цена, цена!.. Как и во все время предыдущих наступлений, были и на этот раз посланы команды для сбора оружия и документов. Только одних красноармейских книжек доставили эти команды в дивизионный штаб несколько мешков…»

Такова стоимость этой тактической победы…

Спустя месяц боев под Погостьем – на 15 февраля 1942 г. – начинавшая воевать после пополнения 11-я стрелковая дивизия имела в своем составе лишь… 107 активных штыков. Умения воевать с малыми потерями нашим стратегам еще не доставало – по-прежнему брали числом…

Может, это имел в виду отец, когда говорил моему старшему брату: «Тебе, Боря, это знать не нужно…»?

Сам он продолжить наступление в сторону Любани, что на железнодорожной ветке Москва – Ленинград, вместе с 11-й стрелковой уже не смог: угодил в госпиталь.

В его послужном списке значится: январь – март 1942 г. – в госпитале № 1185, г. Вологда. Диагноз: дизентерия. Видимо в пылу боев хлебнул из чьей-то фляжки, набранной из ручья, что тёк из болотных глубин… Когда смерть летает вокруг в виде пуль и осколков, не думаешь, о том, что опасность и под ногами. Ленинградская область – край не столько речной и озерный, сколько болотный. Один Соколий Мох, не болото, а целое море, от южного берега которого начинали это наступление, чего стоил. А таких «сокольих мхов» (взгляните на карту) на северо-западе набросано едва ли не сплошняком! Эти болота, укрытые зимой толстым снежным одеялом, в глубине не замерзают, продолжают жить своей подспудной – гнилой лешей и баба-ёжьей жизнью…

(Удивительно, но спустя почти тридцать лет, я тоже оказался в районе Погостья. Это была моя первая командировка в качестве телевизионного режиссера. Вместе с оператором и группой красных следопытов из различных ПТУ г. Свердловска мы отправились туда с благородной целью: указать родственникам погибшего воина место, где ребятами были обнаружены его останки. По счастью этот воин родом из подмосковного Озёрского района не выбросил, как это часто бывало, медальон – черный пластмассовый патрончик, в который закладывалась свернутая в трубочку бумажка, где значились имя, отчество, фамилия и место, откуда он призывался. Этот патрончик позволил следопытам установить личность погибшего и найти его родню… И вот мы выехали из Свердловска на поезде, а родные – два мужчины с большим фибровым чемоданом, на «волге» председателя тамошнего колхоза – из Подмосковья. Сошли на станции Мга. Стоял сентябрь. Вокруг станции небольшой поселок, а дальше – сплошняком не высокий, но густой тонкоствольный лес. Вот среди таких «болотных джунглей» и пришлось тридцать лет назад наступать нашим – тремя эшелонами вначале и потом уже, когда не стало комплекта – одним. Об этом вспоминал генерал Федюнинский…

Вскоре на электричке из Ленинграда подъехали родственники, а представитель местного райвоенкомата – на грузовике с песком в кузове и с солдатом-сапером. Дело в том, что недалеко от места гибели воина следопыты видели неразорвавшийся снаряд – он демонстративно лежал на пригорке… Как объяснил офицер из военкомата, в этих местах таких гостинцев полным-полно. В лес от железнодорожной насыпи углубляться запрещено ввиду множества неразорвавшихся боеприпасов, что прячутся в траве, под землей, в старых блиндажах. Смертельные случаи среди местных смельчаков – не редкость. Он рассказал эпизод, когда в лес зашли школьники во главе с учительницей – видимо не местные, приехавшие из города – промочили ноги и решили на пригорке развести костер. А под костром оказалась мина – ждала своего часа тридцать лет. Итог похода был печален…

Мы ехали на грузовике, пока позволяла дорога. По пути дважды или трижды останавливались у братских могил погибших под Погостьем. На беленых кирпичных обелисках и стелах – фамилии тех, кто был опознан по документам. Их много. Мы привезли венок нашим землякам – воинам 3-й гвардейской и памятную доску, которую прикрутили к изгороди одного из памятников… А потом пришлось идти пешком по той самой железной дороге, что штурмовали и никак не могли перекрыть красноармейцы в 1941 – 1942 гг. Ничто вокруг не напоминало о войне – был мирный день, светило солнце и, кажется, пели птицы.

Не доходя до первых домиков станции Погостье, мы остановились. Острая зрительная память руководителя нашей экспедиции, ветерана, бывшего морского летчика Северного флота, капитана в отставке Исмагилова точно определила, где в окопчике у самой насыпи следопытами припрятаны от черных копателей найденные останки воина. Их всего ничего – череп да несколько костей. Сложенные в чемодан, они уедут в Озёрский район, где уже всё подготовлено для торжественного захоронения земляка…

Мы подъедем туда на поезде, потом на автобусе и станем участниками этого сельского схода. Увидим вдову солдата, что ожидала известия о пропавшем без вести муже буквально до последнего, и вдруг в январе, отчаявшись ждать, сожгла все его фронтовые письма. А спустя полгода и весточка пришла…

Всё это происходило осенью 1983 г., когда к памяти о прошедшей войне относились еще с действительным, а не показным пиететом. В центре села высилась в полный рост гипсобетонная статуя солдата со склоненным знаменем. На плите мемориала значилось немало имен невернувшихся односельчан. До самого села, что лежит на берегах Оки, немцы в 1941-м не дошли едва-едва. Но село бомбили…

Запомнилась беседа с Озёрским военкомом. Он сетовал, что призванные сегодня из района снова гибнут – в Афганистане, но на могилах нельзя писать правду. Пишут стандартно: погиб при исполнении служебных обязанностей.)

 

В годы войны Вологду называли «госпитальной столицей». Это был ближний тыл Волховского фронта. Ближний, потому что за западе области уже побывали немцы. И хотя наступление под Тихвином отбросило их на линию реки Волхов, ощущение недалекого фронта не покидало этот старинный русский город. Через него шли на передовую свежие части из глубины СССР и через Вологду же в обратном направлении двигались поезда с ранеными, обмороженными красноармейцами, уже успевшими хлебнуть боевой каши. Часть их ехала транзитом в глубокий тыл – кто до Свердловска, а кто и еще дальше. Но часть оставалась в вологодских госпиталях, коих было организовано в городе не один и не два…

Отца определили в госпиталь №1158, который открыли в бывшем учебном здании по адресу ул. Батюшкова, 2 – в аккурат напротив местного кремля.

Дизентерия – болезнь курьезная: надо в атаку идти, а ты из-под куста встать не можешь. И беда в том, что эти бесконечные позывы обезвоживают организм, что без вмешательства врачей может запросто привести к летальному исходу.

Выше я высказал версию, что эту заразу можно было подхватить, хлебнув водицы из чужой фляжки. Это, конечно, версия романтическая, благородная. На деле дизентерийную палочку можно было поймать где угодно: взяв газету, побывавшую в руках носителя микроба; поев каши, приготовленной его руками; подхватив оружие убитого в бою; да в конце концов, пожав руку герою, вышедшему из боя… Как писал уже после войны, анализируя опыт советских военных медиков, полковник медицинской службы С. В. Висковский, «главную роль в передаче инфекционного начала играли грязные руки». А дизентерия и оказалась той «пятой колонной», что подкашивала воинов Красной Армии не хуже вражеских пуль. По мнению полковника медслужбы В. Т. Михайловского, на фронтах Северо-Западного направления случаи заболевания дизентерией (видимо в силу природных особенностей) возникали чаще, чем на других фронтах…

Вообще дизентерийный микроб – неизменный спутник большого долговременного скопления людей, если не поставлена на нужный уровень санитарная дезинфекция. А как ее поставишь на передовой, когда боезапас, и тот в нужном количестве обеспечить не удается, и блиндажи с землянками понад самым болотом построены, а санитары не успевают эвакуировать раненых из-под огня и отправлять их в санбат?

Из истории известно, в Крымскую кампанию 1854 – 1855 гг. у «цивилизованных» англичан, чей экспедиционный корпус составлял 30 000 солдат, дизентерию схватил каждый четвертый, а из заболевших так же каждый четвертый отправился к праотцам… Та же история произошла среди русских войск в период войны за Балканы в 1877 – 1878 гг., здесь потери Дунайской армии от бактериальной дизентерии составили ни много, ни мало 57% от общего числа потерь!.. И у немцев в период польской кампании 1939 г. эта зараза имела место, и более того, вермахт принес ее «нах фатерлянд», пришедшая вскоре зима никак не повлияла на ограничение ее распространения…

Погибший несколько лет назад киевский журналист и писатель Олесь Бузина в одной из своих последних книг раскрывает истинную причину поражения шведской армии под Полтавой в 1709 г. Всё доблестное войско Карла XII в прямом смысле обдристалось в полях Малороссии и вынуждено было спешно ретироваться, дабы не быть порублену российскими драгунами в украинских перелесках со спущенными штанами.

Так что не болезнь, а смех и грех одновременно…

О таком сыну, жаждущему рассказов о подвигах, не расскажешь. Потому что в действительности знать ему это не нужно. Как не нужно было тогда рассказывать и о ленинградцах, коим посчастливилось выбраться на большую землю из сомкнутой вокруг города сухопутной блокады.

Комбриг Б. А. Владимиров, чьи воспоминания о войне тоже пролежали в столе много лет и были опубликованы только в наши дни, вспоминает, как на одной из станций их эшелон, двигавшийся в сторону фронта, повстречался с встречным, везшим блокадников:

«Большинство эвакуированных принадлежало к старой интеллигенции. Среди них были ученые, профессора ленинградских вузов. Покидая город, они надевали на себя все, что имели, остальное было брошено в разбитых холодных домах. В енотовых шубах и каракулевых манто, замотанные в старые пледы и пуховые шали, измятые и грязные, они являли собой жалкое и страшное зрелище вырванных из ада людей. Их высохшие от голода и холода тела, мертвые пергаментные лица и глаза, глядевшие опустошенно и безучастно, производили жуткое впечатление. Казалось, что это не живые люди, а футляры, в которых чуть теплится жизнь, но скоро они остынут, рухнут на землю и рассыпятся в прах.

На одних станциях эшелоны разгружались и ленинградцев вывозили и размещали в населенных пунктах, на других – останавливались на время приема горячей пищи, после чего следовали дальше по своему маршруту. Везде наблюдалась одна и та же картина: все эвакуированные находились в состоянии тяжелейшей дистрофии. Помогая друг другу, они с трудом выходили из вагонов и тут же на перроне справляли свои естественные нужды, ни на кого не обращая внимания, все вместе, и мужчины, и женщины…

Кое-где в пустых теплушках и возле них между путями лежали еще не убранные трупы детей и взрослых, умерших в дороге. Проходя мимо одной из теплушек, я обнаружил в ней сидящего на полу человека. Обеими руками он обнимал железную печь. Я вскочил в вагон, чтобы разбудить его и помочь выйти, но это был мертвец. Окоченевшими руками он крепко держал такую же холодную, как сам, печь.

Бойцы старались не пропустить ни одного эшелона с ленинградцами, чтобы поделиться с ними своими пайками. Многие ребята отдавали все свои запасы, оставаясь голодными.

Встречи с блокадниками вызывали справедливое чувство безудержной ненависти к гитлеровским захватчикам… Бойцы своими глазами видели, что принесло с собой нашествие варваров».

Ряд госпиталей Вологды был целево рассчитан на эвакуированных ленинградцев. Зимой и весной 1942 г. из окруженного города по «Дороге жизни» было вывезено 554 186 человек. 5 149 ленинградцев, самых тяжелых – с дистрофией второй и третьей степени, с сопутствующими этому заболеваниями, обморожением были оставлены в вологодских госпиталях. Сохранить жизнь удалось не всем – около двух тысяч из них нашли последний приют в вологодской земле…

А тем временем людские резервы для мобилизации на фронт стали истощаться и в 1942 г. был издан секретный циркуляр, предписывающий осуществлять излечение больных и раненых в сокращенные сроки. Теперь пребывание на излечении не должно было превышать среднего показателя в 21,3 суток. За превышение оного врачам грозил выговор… Вместе с этим, недолеченная дизентерия грозила рецидивом и выписанный ранее срока больной, вернувшись в воинскую часть, сам становился источником заразы. Госпитальные врачи, беря на себя ответственность, действовали как предписывает медицина – работая как бы между молотом приказа и наковальней обстоятельств. Недаром говорят, что не нарушишь инструкций – не совершишь подвига…

Отец выписался в марте. В районе Погостья – в направлении на Любань – всё еще шли бои, но его не вернули в 11-ю стрелковую, а оставили в резерве политуправления Волховского фронта.

Фронт этот был учрежден 17 декабря 1941 г. в результате успешной Тихвинской стратегической операции, что не только освободила от немцев железнодорожную ветку Тихвин – Волхов, по которой шло снабжение Ленинграда и эвакуация гражданского населения, но и позволила выровнять здесь линию фронта, установившуюся по реке Волхов, откуда и название нового фронта. Командовать им стал представитель Ставки на Северо-Западном направлении генерал армии К. А. Мерецков, удачно осуществивший Тихвинскую операцию.

Однако дальше этого рубежа нашим войскам продвинуться не удалось. Вошедшая в прорыв 2-я ударная армия, что по замыслу должна была выйти к станции Любань Октябрьской железной дороги (направление Москва – Ленинград) и соединиться с наступавшей от Погостья 54-й армией Ленинградского фронта, взяв гитлеровцев в кольцо, завязла в снегах, уткнулась в сильное немецкое сопротивление и сама оказалась чуть ли не в окружении.

Требование Ставки продолжать наступление до достижения успеха видимо и вызвало у командующего Ленинградским фронтом генерала М. С. Хозина реакцию самозащиты: неуспех наступления он объяснил тем, что якобы два фронта не могут договориться о совместных действиях и потому для успешного завершения операции нужно единоначалие.

Верховный главнокомандующий И. В. Сталин с вниманием относился к мнению своих военачальников, поскольку, как он полагал, реальное положение дел на местах им виднее. И если Хозин считает, что для пользы дела нужно соединить руководство силами двух фронтов в одних руках, то надо так и сделать. 23 апреля 1942 г. решением Ставки Волховский фронт был ликвидирован и продолжение операции поручили войскам объединенного Ленинградского фронта. Генерала Мерецкова откомандировали на Брянский фронт.

Однако это нововведение привело еще к большей неуправляемости, поскольку руководство Ленинградского фонта теперь находилось с внешней стороны блокады. В итоге 2-я ударная армия, вошедшая в прорыв и двигавшаяся навстречу 54-й армии, попала в мешок. Чуть больше месяца понадобилось Ставке, чтобы понять свою ошибку и восстановить прежнее статус-кво в управлении войсками на Северо-Западном направлении.

Ложная идея об объединении фронтов была расценена как проявление амбиций малоталантливого командующего Хозина, который еще в декабре 1941 г. активно возражал против переподчинения 54-й армии, действовавшей за блокадным кольцом, внешней группировке наших войск, возглавляемой генералом Мерецковым. 8 июня 1942 г. Волховский фронт был восстановлен, Мерецков возвращен к руководству им, а неудачливому Хозину, выдвиженцу маршала Жукова, нашли замену в лице командующего Ленинградской группой войск (той, что внутри блокадного кольца) генерала Л. А. Говорова.

Таким образом, отец вернулся из госпиталя как раз в период переформатирования наших войск на Северо-Западном направлении.

В мае – июле были созваны фронтовые курсы военкомов – военных комиссаров частей и подразделений, отец стал секретарем партбюро этих курсов.

1/ VI – 42 г., видимо уже обретя фотогеничный вид после пребывания в госпитале, он снимается в ателье местного фотографа – в полный рост на фоне рисованного задника, изображающего штормящее море, и отсылает семье, то ли еще на родину – в Астрахань, или уже на Урал. Не уверен точно куда, поскольку именно летом 1942 г. моя мать с младшей сестрой и двумя малолетними сыновьями вынуждена была покинуть этот волжский город по причине начавшейся систематической его бомбежки. В это время немцы подошли к Сталинграду, и Волга как главная транспортная магистраль стала объектом повышенного внимания противника.

На обратной стороне снимка написано: «На долгую и добрую память дорогой и милой жене Нате от любящего мужа Леши Сутырина».

(Брат потом вспоминал, что в первые годы войны все письма приходили от отца с почтовым штемпелем г. Боровичи Новгородской области. Видимо там и располагался политотдел фронта. А может быть, там было отделение полевой почты, которое концентрировало письма-треугольники из частей, проверяло строгим оком военной цензуры, сортировало по направлениям и отправляло в тыл.)

Море на фоне – это, конечно, случайность. Просто другого задника у фотографа не оказалось, но как символично это хмурое небо и начинающее штормить море отразили обстановку на фронте…

Наше наступление с целью деблокирования Ленинграда всё никак не приносило успеха, и работа по воспитанию вдохновителей будущих побед требовала постоянных усилий.

Казалось бы, что нового в дополнение к уставам и уже известным директивам можно было донести на этих курсах до фронтовых политработников? Но нужно понимать, что находясь в лесах и болотах переднего края, бойцы и командиры оторваны от всего остального мира. Им неведомо, что происходит не только у них в тылу, но и у соседей – справа и слева. Знание о том, что на других фронтах наступают успешней, что уже освобождены первые занятые врагом советские города и села, рассказы о подвигах, информация о международном положении – всё это расширяло понимание того, какая задача предназначена каждой воинской части, входящей в состав Волховского фронта, и всем этим своевременно должны были быть вооружены комиссары батальонного, полкового, бригадного, дивизионного и корпусного уровня.

Н. В. Трущенко вспоминает, что «когда была опубликована Нота Народного комиссариата иностранных дел СССР о повсеместных грабежах, разорении населения и чудовищных зверствах германских властей на захваченной ими советской территории, мы, вооруженные ее текстом, пошли по землянкам: нужно было рассказать о ее содержании каждому воину…

В этом документе говорилось об издевательствах над советскими людьми и массовых убийствах, о глумлении над значительными памятниками русской культуры. Говорилось, что режим ограбления и кровавого террора по отношению к мирному населению захваченных сел и городов представляет собой не какие-то эксцессы отдельных недисциплинированных военных частей, отдельных германских офицеров и солдат, а определенную систему, заранее предусмотренную и поощряемую германским правительством и командованием…

Такие документы рождали у воинов жгучую ненависть к врагу, неукротимое стремление разгромить фашистских захватчиков».

В ближнем тылу партполитработа велась на различном уровне. Так, Б. Ф. Редько вспоминает, как его, заместителя политрука, направили на пятидневные курсы при политотделе дивизии: «Занятия в “лесной академии” (так в обиходе называли мы свои курсы) проводили комиссар дивизии, начальник политотдела и другие опытные политработники.

В эти же дни меня приняли в партию».

Характерно, что заявления о приеме в партию в войсках писались накануне вступления в бой. Комбриг Б. Владимиров вспоминает, как в марте 1942 г. воины его 140-й бригады до ввода в бой совершали тяжелый шестнадцатисуточный ночной марш по глубокому снегу, в котором вязли даже лошади. Но бойцы стойко переносили тяготы, понимая, что идут на помощь осажденному Ленинграду. И еще до завершения перехода, за первые десять его суток, бойцами было подано 47 заявлений о приеме в ВКП(б). Это был показатель работы политруков и их заместителей накануне марша и в течение его. Комиссаром бригады в этот период был Б. М. Луполовер.

Подобное же вспоминает В. А. Крылов, в начальный период войны – старший политрук дивизиона 23-го артиллерийского полка 4-й гвардейской армии: «Сержант Федор Митрофанов, помощник командира взвода боепитания, подал мне листок бумаги. Читаю: “Прошу считать меня коммунистом. Право быть принятым в партию я заслужу в бою”. Об этом же заявили командиры орудий сержанты Кинжалов, Вьюнов, Макиенко, Дубина, рядовые Михеев, Золотарев. В то утро, перед началом боя, партийная организация дивизиона увеличилась на 15 коммунистов».

28 июня 1942 г. в преддверии ключевых событий на фронтах Великой Отечественной наркомом обороны был издан знаменитый приказ №227, известный в войсках главным своим императивом: «Ни шагу назад!». Как отмечается в коллективном труде ученых Института военной истории Министерства обороны СССР, «в войсках Волховского фронта проводилась огромная работа по разъяснению этого приказа каждому воину. В результате повысилась стойкость в бою, значительно усилился поток заявлений в партию. Только с 1 августа по 21 сентября 1942 г. в партийные организации фронта поступило 5911 заявлений о приеме в члены партии и свыше девяти тысяч новых членов пополнили ряды Ленинского комсомола».

Политрукам для своей работы не нужно было искать в книжках примеры личного героизма воинов прошлого. Прецедентов было предостаточно вокруг – в реальной военной жизни. Так, в боях июня 1942 г. погиб лейтенант Л. С. Трифонов. В его полевой сумке была найдена тетрадь с любопытной записью: «Что надо помнить о войне». Там в частности говорилось:

«…Сосредоточить все свои помыслы, всю свою силу, всю ловкость, все знания, всю душу на мести врагу.

Будь при всех обстоятельствах честен, ибо честные люди есть смелые люди, потому что норма их поведения не позволяет стать трусами. Нелегко идти на смерть, кто бахвалится этим – тот лжет. Бросаясь в атаку, думай о жизни, а не о смерти, думай о том, чтобы, оставаясь в живых, не стыдно было взглянуть в лицо павшим.

В самые трудные минуты, когда смерть овевает тебя своим дыханием, вспомнив это, ты обретешь сверхчеловеческую силу, и волей к жизни, к победе победишь смерть…

Помни, что бой является лучшей школой войны. Поэтому будь всегда наблюдательным, анализируй каждый бой, с тем, чтобы можно было взять из него положительное и не повторить ошибок. При удачной боевой операции не зазнавайся, при неуспехе – не впадай в уныние. Объективно и трезво умей оценить и то, и другое, найди корни успеха и неудачи.

Только анализируя и повседневно учась на войне, ты не отстанешь от нее, а научишься управлять боем, планировать его, будешь уметь извлекать из любой обстановки и местности положительное для себя и для успеха своих войск».

Готовая лекция для пропагандиста! Жаль, что ее не прочел бойцам сам автор…

В частях фронта велась активная работа по пропаганде передового боевого опыта. Были сформированы специальные бригады, которые выезжали на передовую, делясь своим успешным опытом ведения боя. Проходили совещания боевого актива, слеты орденоносцев, митинги боевого содружества.

Еще одно направление работы политорганов – работа с представителями национальных меньшинств. К середине 1942 г. на Волховском фронте воевали представители 40 национальностей. Многие из них плохо понимали русский язык и как следствие – не могли выполнить приказ командира. Для решения этой проблемы при фронтовых курсах комиссаров было организовано отделение по подготовке политработников для работы среди воинов – выходцев из Средней Азии и Кавказа. Таких приходилось учить русскому языку едва ли не с азов. Для них с конца 1942 г. политуправление фонта начало издавать газеты на их родном языке. Также были подобраны агитаторы, могущие работать среди солдат-нацменов.

Говоря о созидании победного духа нашего воинства, нельзя забыть и культурное обеспечение воинов Волховского фронта. Здесь, как и на других фронтах, существовал Дом Красной Армии. Понятно, что речь не о каком-то дворце с колоннами в традиционном понимании клубного учреждения, а об организации, которая координировала деятельность лекторской группы, а также фронтовых бригад артистов.

Заместитель начальника Дома Красной Армии Волховского фронта в 1942 – 1944 гг. А. Д. Казарин вспоминает, как у них со своим джаз-оркестром появился Леонид Утесов:

«Джаз Утесова почти каждый день выезжал с концертами в действующие части фронта. Музыкальная задушевность, искристый юмор, острая злободневность, тесный контакт со зрителем и особая «утесовская» динамичность – вот самые сильные стороны этих концертов. Сам Леонид Осипович был на сцене конферансье, певцом, музыкантом, танцором и даже акробатом. Солдаты с восторгом встречали его. Становилось как-то легче от его веселых шуток, бодрящих песен, метких острот…

Надо заметить, что выступать Утесову приходилось часто в условиях, когда над импровизированной фронтовой эстрадой кружились вражеские самолеты, а бывало, что и свистели пули, осколки мин, снарядов. Смеяться в этих условиях самому и вызывать хохот зрителей – разве это не отвага?

На Волховском фронте выступал также талантливейший артист Владимир Николаевич Яхонтов – актер-публицист, превращавший документ, газетную хронику, научную статью в художественное произведение. Он, например, читал с эстрады «Коммунистический Манифест», и слова этого политического документа воспринимались аудиторией как самая возвышенная поэзия…

В частях фронта Яхонтов чувствовал себя как в родной стихии. У него быстро налаживалась дружба с солдатами и командирами. Он часто порывался идти вместе с ними в бой, но удерживало лишь всемогущее слово – дисциплина».

Пела перед бойцами-волховчанами и известная исполнительница народных песен Ирма Яунзем.

Более 500 концертов воинам Ленинградского и Волховского фронтов дал оркестр, с которым выступала Клавдия Шульженко.

Неоднократно с чтением своих стихов и лекций приезжал известный ленинградский поэт Всеволод Рождественский. А. Д. Казарин вспоминает:

«Наиболее часто он выступал по двум темам: “Величие и мировое значение русской культуры” и “Алексей Максимович Горький и Красная Армия (по личным воспоминаниям)” Его выступления пользовались большим успехом. Он близко знал Горького, интересно рассказывал о А. Н. Толстом, А. Блоке, С. Есенине.

Поэт Вс. Рождественский написал слова многих песен, пользовавшихся большой популярностью среди воинов-волховчан: “Песня 256-й дивизии”, “Песня строителе й Назийских дорог”, “Песня о пулеметчике Иване Смирнове”».

А генерал И. И. Федюнинский отмечает в своих воспоминаниях, как 23 февраля 1942 г. в Гороховец, где находился политотдел 54-й армии, вместе с делегацией ленинградцев прибыла поэтесса Вера Инбер: «Гости привезли бойцам и командирам подарки: маскировочные халаты, бритвенные приборы, табак, перчатки, полевые сумки, музыкальные инструменты. Кроме того привезли пять автоматов, которые из-за отсутствия в Ленинграде электрической энергии были целиком (кроме стволов) изготовлены вручную. На автоматах имелись надписи: “Лучшему истребителю фашистских оккупантов”».

Целый ряд поэтов и прозаиков был в штате дивизионных, армейских и фронтовых газет. Выше уже упоминался А. Чаковский. Сюда же следует добавить П. Лукницкого. В газете 2-й ударной армии служил молодой поэт Всеволод Багрицкий (сын Эдуарда Багрицкого). 26 февраля 1942 г. он погиб во время вражеского авианалета, выполняя редакционное задание. Спустя месяц образовавшуюся вследствие этого вакансию в газете «Отвага» занял Муса Джалиль…

В газете «Фронтовая правда», которая поступала в окопы буквально в день ее выхода из походной типографии, военкором служил поэт Павел Шубин, автор знаменитой «Волховской застольной»:

 

Редко, друзья, нам встречаться приходится,

Но уж когда довелось,

Вспомним, как было, и выпьем, как водится,

Как на Руси повелось!

 

Вспомним о тех, кто командовал ротами,

Кто умирал на снегу,

Кто в Ленинград пробирался болотами,

Горло ломая врагу…

 

Будут в преданьях навеки прославлены

Под пулеметной пургой

Наши штыки на высотах Синявина,

Наши полки подо Мгой!

 

Еще в ходе войны эта песня на слова П. Шубина воспринималась уже как народная.

В отделе контрпропаганды политуправления Волховского фронта служил Юрий Нагибин. Позже он вспоминал, как контрпропагандисты придумали ловкий ход: отпечатали листовку, в которой призывали немцев сдаваться, а на обратной стороне – билеты в Александринский театр, что в Ленинграде, на премьеру оперетты «Сильва» Имре Кальмана. Вряд ли кто из захватчиков на это купился, но тоску по мирной жизни такие листовки у них наверняка вызвали.

Из деятелей культуры во время боев на Волховском фронте погиб кинорежиссер Евгений Червяков, поставивший известные до войны фильмы «Девушка с далекой реки» и «Поэт и царь». Он воевал в той самой 11-й стрелковой дивизии в качестве командира роты…

 

Весь 1942 г. фронты Северо-Западного направления провели в наступлении. Операции сменяли друг друга: Любанская, 7 января – 30 апреля; Демянская, 7 января – 20 мая; 2-я часть Любанской по выводу из окружения 2-й ударной армии, конец мая – июль; Киришско-Грузино-Погостьевская, июнь – июль; Синявинская-42, 19 августа – 10 октября…

Вот как раз в конце сентября в ходе этой операции вышла из окружения в районе Гайтолово 294-я стрелковая дивизия. Вышла сильно поредевшая и была тут же отправлена на пополнение. Мой отец из резерва штаба фронта был назначен в эту дивизию парторгом 861-го стрелкового полка.

Дивизия в обновленном составе заняла фронт обороны 54-й армии на участке между Погостьем и Киришами. Сзади за позициями простирался всё тот же Соколий Мох – великое болото размером с доброе озеро, будь оно не ладно. (Как писал ленинградский поэт Александр Гитович – частый гость у волховчан: «На запад взгляни, на север взгляни – болота, болота, болота…») Боевая задача дивизии: наряду с соседями обеспечивать оборону флангов «погостьевского мешка» – чтобы он невзначай не захлопнулся, как это вышло в случае со 2-й ударной…

Но основные события разворачивались на правом фланге фронта. Здесь шедшие навстречу друг другу сквозь немецкую оборону бойцы Волховского и Ленинградского фронтов пытались встретиться и… в очередной раз не смогли. Не хватило м?чи.

Закончившаяся неудачно операция Синявинская-42 была частью б?льшего штабного замысла под кодовым названием «Искра». И вот он уже в январе 1943 г. привел к желаемому результату: войска обоих фронтов наконец-то впервые за всю войну увидели друг друга в лицо. Отвоеванный коридор был весьма не широк: 8 – 10 км, однако теперь помощь Ленинграду пошла по суше. Сухопутная блокада города была прорвана, но, конечно, не снята вовсе. Немцы простреливали коридор и, значит, задача ликвидации нависающей над Приладожским коридором мгинско-синявинской группировки врага продолжала оставаться актуальной.

Тосненско-Мгинская наступательная операция, длившаяся с 10 по 23 февраля 1943 г., продолжила решать эту задачу и… тоже не решила.

В середине марта ее сменила Войтоловско-Мгинская, которую начал Ленинградский фронт и в апреле подхватил Волховский…

Нужно сказать, что к этому времени уже победно завершилась для нас Сталинградская битва. Немцам под Ленинградом эта весть вряд ли придала моральных сил. Зато Красная Армия, разделавшись с проблемой на Волге и получив сухопутный коридор в Ленинград, смогла, наконец, нарастить силы для победы и на Северо-Западном направлении. Теперь защитники города на Неве по своим боевым ресурсам превосходили врага в 2 раза, а волховчане – в 1,3. Маятник победы качнулся в нужную нам сторону…

Проводя переформирование сил в этом районе боевых действий, Ставка сочла возможным снять с передовой 294-ю дивизию, в которой воевал отец, и определить ее в резерв для дальнейшего использования на другом участке фронта. 4 мая 1943 г. она была переподчинена 52-й армии, а ту, в свою очередь, месяцем позже в полном составе перебросили на центральный театр боевых действий – в распоряжение Воронежского фронта.

 

Прежде, чем я перейду ко второй фронтовой главе в жизни отца, хотелось бы отметить важный рубеж в системе управления войсками Красной Армии.

Известно, что со времен еще гражданской войны у руля армейских частей стояли двое – командир и комиссар. Второй осуществлял линию партийного (правительственного) руководства, в то время как первый непосредственно командовал красноармейцами во время боя и в мирных условиях. Такая «двуглавость» нужна была для того, чтобы за командиром – нередко бывшим царским офицером или своим по классу, но морально и политически не стойким – был строгий надзор. Вспомните классический фильм «Чапаев»: Василий Иванович – это энергетический импульс, отвага, авторитет у солдат; а Фурманов – это холодное рацио, основанное не на сиюминутном видении обстоятельств, а понимание текущей ситуации на долговременной основе. Не секрет, в боевой обстановке, бывало, «вторая голова» мешала «первой» – всё зависело от личных качеств комиссара и его знания военного ремесла. Но в большинстве случаев такая система управления в Красной Армии себя оправдывала и дожила с перерывами до 1941 г. Уж в конце-то 30-х, когда был разоблачен заговор высших военных, сомнения в ее пользе у руководства страны точно не было… В первые месяцы войны ситуация на фронте складывалась не в нашу пользу и нередко именно низовые политработники оказывали цементирующую роль в собирании разрозненных в результате отступления сил.

Та неустанная работа по воспитанию политруками и комиссарами бойца-победителя, о которой сказано выше, во второй половине 1942 г. привела к нужным результатам – сначала к успеху на отдельных участках большого фронта от Арктики до Кавказа, а затем и к осознанию, что строевые командиры Красной Армии доказали делом свою преданность советской власти и руководству страны и уже не нуждаются в опеке со стороны партийных представителей.

9 октября 1942 г. Указом Президиума Верховного Совета СССР институт комиссаров в Красной Армии был упразднен. Партийные организации в войсках стали первичными (в стрелковых частях – полковыми, вот откуда новая должность отца в 861-м полку), а руководить партполитработой (ее никто не отменял!) продолжили политотделы дивизий, армий, политуправления фронтов. В итоге такого переформатирования армейских политорганов к лету следующего 1943 г. (это процесс не одномоментный!) было высвобождено ни много, ни мало 130 тысяч армейских политработников, которых направили в части в качестве строевых командиров.

За время ведения боевых действий комиссары, политруки, заместители политруков, выполняя свои прямые обязанности, научились и руководству частями и подразделениями, когда штатные командиры по тем или иным причинам выбывали из строя. Множество таких примеров можно встретить в воспоминаниях участников войны.

Вот факт, приведенный в коллективном труде военных историков «На Волховском фронте»:

«В районе Сенной Керести 7 апреля 1942 г. противнику удалось прорваться в наш тыл и окружить штаб 848-го стрелкового полка 267-й стрелковой дивизии 59-й армии. Находившийся там в то время комиссар дивизии полковой комиссар В. П. Дмитриев мгновенно оценил обстановку. С автоматом в руках, со словами «За Родину!», «За партию Ленина!» этот мужественный человек, грудь которого украшали три ордена Красного Знамени, увлек воинов в контратаку. Фашисты не выдержали и стали отходить. Положение было спасено. Но комиссар Дмитриев героически погиб, сраженный вражеской пулей… В. П. Дмитриеву было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

Через много лет после войны стали известны обстоятельства героической гибели члена Военного совета 2-й Ударной армии дивизионного комиссара И. В. Зуева, возглавившего в июне 1942 г. прорыв частями 2-й Ударной армии вражеского кольца у Мясного Бора…»

Комбриг Б. А. Владимиров вспоминает начальника политотдела своей бригады батальонного комиссара Н. Г. Сергиенко, который вместе с другими командирами и бойцами принял участие в разведке и погиб при возвращении…

Он же вспоминает младшего политрука Н. Климова, который во главе взвода «ворвался в расположение обороны немцев. Перебив часть гарнизона ротного опорного пункта, взвод захватил артиллеристское орудие и, повернув его в сторону противника, открыл огонь по убегающим фашистам».

И таким примерам несть числа… Политработники же, не получившие в процессе своей деятельности достаточных боевых навыков, направлялись на переподготовку, после чего определялись на командные должности в войска.

22 декабря 1942 г. в преддверии прорыва блокады Указом Президиума Верховного Совета СССР как моральный стимул была учреждена медаль «За оборону Ленинграда», награждению которой подлежали все военнослужащие, воюющие на Ленинградском и Волховском фронтах. Это была, пожалуй, первая по времени учреждения массовая медаль Великой Отечественной, которая украсила грудь тех, кто дожил до ее вручения. А изготавливалось такое количество латунных кругляшков с барельефом защитников – военного, морского и двух штатских – мужчины и женщины – на фоне шпиля адмиралтейства – почти весь следующий год. 18/IV– 43 г. мой отец и его боевые товарищи на фотоснимке стоят, что называется, с пустой грудью – еще ни одной награды, только у начальника с тремя шпалами в петлице на старой еще четырехугольной колодке медалька «ХХ лет РККА» (значит, кадровый: служил еще в 1938 г., когда эта дата и отмечалась).

Тогда же, в конце 1942 г. было принято решение о смене знаков отличия у воинов Красной Армии. Приказом наркомата обороны СССР в армию возвращались погоны. Это тоже был психологически верный ход: армия приобретала внешний вид, характерный для победных лет прошлого.

Но и погоны поступали во фронтовые части почти весь следующий год. На упомянутом апрельском 1943 г. снимке отца со товарищи – все еще при петлицах. На обороте надпись: «На память дорогому сыночку Боре от отца А. И. Сутырина». Чтоб гордился и товарищам показывал: «Вот мой папка – тот, что центре стоит». Разумеется, всё трагичное, виденное, слышанное и пережитое этими людьми там, на Волховском, осталось за кадром: и бесконечные атаки, и несчетные жертвы, и снова атаки, и вместо клича «За Родину!» – сплошные мать-перемать, и новые жертвы…

«Тебе, Боря, это знать не нужно…»

Впрочем, когда война отодвинулась в прошлое более, чем на полстолетия, эти жертвы посчитали. В различных источниках приводятся разные цифры, но они близки: общие потери обоих фронтов – Ленинградского и Волховского – к моменту окончательной ликвидации блокады в январе 1944 г. составят около миллиона военнослужащих. Приблизительно столько же жителей не досчитается и деблокированный город на Неве. По проценту потерь к численности личного состава Волховский фронт превзойдет даже Сталинградский! Но нужно иметь в виду, что битва на Волге длилась порядка полугода, а Ленинградская – почти в 2,5 раз дольше. Вот тебе и тихий фронт…

Говоря о больших потерях, уместно будет привести слова бывшего командующего Волховским маршала Советского Союза К. А. Мерецкова, сказанные им спустя годы, когда уже создавались мемуары и боль от потерь несколько улеглась:

«В этом состоит одна из особенностей военной профессии . Для спасения миллионов, бросаем в бой десятки тысяч людей, зная при этом, что многие тысячи погибнут. Когда военачальник планирует операцию, он не только понимает, что будут человеческие жертвы, но и предусматривает примерно возможные потери, так как не хочет просчитаться и понести потом в результате недооценки ряда факторов еще б?льшие потери. Такова военная логика…»

Что ж, он прав. «И всё же, всё же, всё же…» – как сказал в послевоенных своих стихах поэт, фронтовой корреспондент Александр Твардовский.

Завершая эту нелегкую тему, приведу мнение и рядового бойца 3-й гвардейской дивизии, тоже поэта, Венедикта Станцева, изведавшего всё сполна в болотах под станцией Погостье, философски высказанное им еще позже и маршала, и автора «Василия Теркина» – в самом конце ХХ века – когда уже можно было не молчать:

 

Пехоте

 

Непреложны войны законы:

когда разгорается бой,

на вес смерти ты ценишь патроны,

на вес жизни самой.

С поля битвы – одна дорога,

и участь ты знаешь свою:

тебя столько у Господа Бога –

душам тесно в раю.

 

 

 

 

Глава вторая

 

Посланное отцом фото ушло в славный город Златоуст, расположенный на склонах Южного Урала. Именно здесь обосновалась семья парторга 861-го стрелкового полка старшего политрука А. И. Сутырина, сумев выбраться из-под бомбежек Поволжья в 1942 г. Здесь жила старшая сестра моей матери тетя Лида, которая еще до войны вышла замуж за Константина Успенского. Сам он был уже на фронте, а его многочисленная родня – мать Екатерина Васильевна (тетя Катя, как звали ее младшие), сестра тетя Юля, ее муж дядя Гриша, жена Лидия Ивановна да плюс наших четверо – моя мать, ее младшая сестра Александра и двое моих братьев Боря и Стасик – жили в одной комнате метров двадцать, занимая ночью все пространство на полу. Но никто не сетовал, у других было хуже. А тут – хоть и тесно, но зато дом с удобствами. Кроме того, сам дядя Гриша был видным человеком в городе, директорствовал в заводском ремесленном училище, и жена его, тетя Юля, работала в магазине, где отоваривали хлебные карточки. Это позволяло нашим не стоять в очередях… Но не следует думать, что работая в таком в прямом смысле хлебном месте, можно было подворовывать: периодически к работникам этих магазинов приходили с профилактическим обыском и если в доме было запаса продуктов больше, чем на сутки – забирали. Не только продукты, но и квартиросъемщика…

Присланный тогда отцом с фронта групповой снимок сохранился в семейном альбоме и теперь вот лежит передо мной: апрель, уже все без шинелей, но еще в шапках, должно быть, холодновато вечерами. Скоро, скоро их всех подхватят железнодорожные составы и повезут с болотистого севера на юг – в центрально-черноземные края…

(Спустя много лет младший внук героя этой повести выяснил раньше меня, что его дед воевал именно в 52-й армии. В 90-х он учился в средних классах школы и им задали написать сочинение о родственниках – участниках войны. Получив от меня общие сведения, что А. И. Сутырин воевал сначала на Волховском фронте, а потом на 1-м Украинском, он самостоятельно по историческим картам боевых действий пришел к выводу, что, скорее всего, дед служил именно в 52-й армии, поскольку по времени она сначала была под Ленинградом, а потом участвовала в форсировании Днепра. Впоследствии это подтвердилось и документами из семейного архива!.. Так что в текст, который я сейчас сочиняю, вложил свой исследовательский кирпичик прежде меня и школьник Никита, внук фронтового политрука.)

 

52-я армия, в которой продолжил службу мой отец, была армией не простой. Изначально она была сформирована Ставкой Верховного главнокомандования как резервная и в этом качестве начала свою ратную деятельность в 1941 г. на Северо-Западном направлении. В последующем ее, как некую весомую гирьку, в нужный момент бросали на чашу событий в течение всей войны.

Вот и теперь, пройдя в период с 8 мая по 8 июля 1943 г. процесс доукомплектования в тылу (в районе станций Бологое, Березайка и г. Вышний Волочок нынешней Тверской, а тогда Калининской области), 52-я под командованием генерал-лейтенанта К. А. Коротеева была перемещена на юг – в восточные районы Курской области, где оказалась в тылу Воронежского фронта, который принял на себя главный натиск врага на южном обводе Курской дуги (здесь состоялась знаменитая танковая битва на Прохоровском поле).

Победа под Сталинградом, представлявшая собой не только стойкую оборону приволжского рубежа, но и удачно осуществленную операцию по окружению и уничтожению крупной группировки противника показала, что Красная Армия воевать научилась. Это касалось не только генералитета, командиров среднего звена и красноармейцев, но и работников тыла – глубокого и ближнего, что смогли обеспечить производство нужного количества военной техники, боеприпасов и сумели доставить всё необходимое передовым частям. По сути, Сталинградское сражение стало апофеозом деятельности всей нашей военной машины, которая развернулась и показала свои реальные возможности.

После Сталинграда на совещании в ставке вермахта Гитлер сказал своим генералам: «Возможность окончания войны на Востоке посредством наступления более не существует. Это мы должны ясно представлять себе».

Однако амбиции агрессора требовали возмездия. Им стало наступление немцев на Харьков и Донбасс, которые врагу действительно удалось захватить повторно. Но б?льшего, встретив активное сопротивление наших центральных фронтов, они сделать не смогли. И тогда немцы стали готовиться к решающему поединку, который должен был решить вопрос: быть или не быть этой войне для них победной.

В стратегическом плане окружение и затем уничтожение крупной группировки врага считается верхом штабного искусства. Так это оценивает в своих воспоминаниях маршал И. С. Конев.

Того же мнения придерживались и в германском генштабе, ибо лучшего места для решающей схватки, нежели Курский выступ на карте германо-советского фронта и найти было нельзя. Сосредоточив по абрису этого выступа, составлявшего около 600 км 17% имеющихся у него на Востоке пехотных дивизий, 70% танковых, 30% моторизованных, враг решил одновременным действием двух группировок – с севера и с юга – отсечь находящиеся на Курской дуге советские войска, окружить их и уничтожить.

Однако наша разведка разгадала замысел противника и в ответ на их операцию «Цитадель» генштабисты Красной Армии разработали аж две встречных. Первая под названием «Кутузов» предусматривала уход в оборону с целью сдержать натиск врага, измотать и не позволить реализоваться его стратегическим планам. В случае же, если враг замешкается со своим наступлением, вступала в реализацию вторая операция под названием «Румянцев» – это наступательная операция с целью опрокинуть войска вермахта на участке соприкосновения и решительным действием освободить Харьков, выйти на днепровское левобережье и затем сходу форсировать эту реку.

Немцы предпочли наступать первыми. Два наших фронта – Центральный и Воронежский – встретили их натиск соответственно с севера и юга Курского выступа. И хотя к этому времени в целом Красная Армия уже обладала превосходством и в живой силе, и в технике, нашим пришлось жарко…

5 июля 1943 г. невзирая на проведенный советской артиллерией массированный обстрел позиций врага, противник ринулся вперед. В его арсенале были новейшие танки «тигр» и «пантера», самоходные артиллерийские орудия «фердинанд», модернизированные самолеты марки «фокке-вульф» и «хеншель». В результате упорных боев в первые дни гитлеровцам удалось на отдельных участках на севере и юге потеснить нашу оборону на глубину не более, чем 10 км. Вторая полоса нашей обороны дальше их не пустила. Более того, получив подкрепления из Резервного фронта, Воронежский фронт подготовил контрудар, который вылился 12 июля в ставшее знаменитым встречное танковое сражение на Прохоровском поле, в котором одновременно с обеих сторон участвовало около 1200 танков! К концу дня немцы, не достигнув поставленных целей, откатились назад, оставив на поле 400 сожженных машин и три с половиной тысячи поверженных вояк.

Несмотря на близкое расположение к театру военных действий 52-я армия в боях на Курской дуге не участвовала, терпеливо ожидая приказа о своем выходе на сцену…

16 июля наступление вермахта прекратилось, и немцы стали отводить войска на исходные позиции. Тут из-за кулис обороны появился Степной (быв. Резервный) фронт И. С. Конева и начал преследование противника. 3 августа войска Воронежского и Степного после массированной арт– и авиаподготовки согласованно приступили к осуществлению операции «Румянцев».

23 августа совместными действиями фронтов был освобожден Харьков, а 25-го на авансцене боевых действий появляются, наконец, дивизии и полки 52-й армии, которая придается на усиление Воронежскому фронту, и начинается второй этап ратной истории этого соединения.

Задача перед наступающими нашими частями стояла следующая. Поскольку неудача немецкого наступления на Курской дуге была явной и изменить уже ничего было нельзя, Гитлер приял решение отвести свои войска за Днепр и там, на правом (высоком) берегу организовать сильнейшую линию обороны, с тем, чтобы остановить наступающие советские армии. Исходя из этого нашим требовалось в кратчайшие сроки пройти с боями Левобережную Украину и, во-первых, не дать отступающему врагу воспользоваться наведенными ими же ранее переправами, а, во-вторых, самим форсировать широкий Днепр и закрепиться на правом берегу.

Старые штабные карты рассказывают, как двигался в указанном направлении 861-й стрелковый полк 294-й стрелковой дивизии 52-й общевойсковой армии, в котором парторгом служил капитан А. И. Сутырин.

Датой боевого наступления полка по документам считается 3 сентября 1943 г. С этого дня и до 8 октября, как значится в наградном листе моего отца, полк прошел с боями 380 км. Этапы его движения: 4 сентября – населенный пункт Озера на границе Сумской и Полтавской областей; 4 – 5-го – Комсомольское; 7-го – район Зенькова; 8-го – Борки; далее движение мимо Миргорода на Толстое. Впереди Днепр, а на том берегу сильно укрепленная оборона немцев перед городом Черкассы. В лоб форсировать реку не удастся. И полк получает приказ двигаться в северо-западном направлении выше по Днепру – в район переправы у г. Канев.

Прежде, чем полк переправится через реку, посмотрим, чем же занимался в течение этого похода в указанный период парторг 861-го полка капитан Сутырин. Цитата из наградного листа:

«Во всех боевых операциях полка тов. Сутырин отдавал силы и знания на воспитание у коммунистов и всего личного состава геройства и мужества в бою, а также ненависти к фашизму… Тов. Сутырин всегда там, где трудно, где неуспех или медлительность. В любых условиях обеспечивал непрерывность партийной работы. Только за период августа и сентября 150 чел. приняты в партию. В период подготовки к форсированию Днепра принято 32 чел. Настойчиво нацеливает коммунистов на выполнение приказа командира. Своевременно заменяет партработников вместо выбывших из строя. Ежедневно до каждого бойца доводит сводки информбюро. Сам т. Сутырин является образцом мужества и храбрости в бою. Так, под деревней Пирки Сумской области находился в боевом порядке 8-й стрелковой роты, доводя до коммунистов задачу.

Группа немецких автоматчиков численностью 50 чел. напала на один из взводов 8 стр. роты. Тов. Сутырин поднял лично бойцов и контратаковал. 15 гитлеровских трупов осталось на поле боя, остальные, побросав оружие, бежали.

9.9.43 г. под дерев. Дейкасовка Полтавской обл., находясь в 1-м стрелковом батальоне, пробрался в тыл к противнику и вместе с батальоном уничтожил 50 гитлеровцев…»

С упразднением института комиссаров и возвращением единоначалия в Красной Армии за политорганами в частях сохранилась функция пропаганды политики партии и правительства в текущих условиях. Для того, чтобы приблизить воспитательную работу непосредственно к солдату в окопе, согласно постановлению ЦК ВКП(б) от 24 мая 1943 г. было проведено разукрупнение полковых парторганизаций до уровня батальонных, дивизионных (в артиллерии) и равных им подразделений. Кроме того, в боевых условиях, как правило, было сложно собрать всех коммунистов парторганизации вместе для того, чтобы провести выборы руководителя. Поэтому следующим решением ЦК от 3 июня 1943 г. предусматривалось парторгов полка, батальона, роты назначать сверху, что и было проведено. В результате этой реорганизации на руководящую партийную и комсомольскую работу было выдвинуто свыше 400 тысяч активистов. При этом предусматривалось, что политработа в бою – это не только слово, но и действие. Личный пример коммуниста – наиболее убедительная форма партийной агитации. Иными словами, партийные работники в действующей армии были непосредственными вдохновителями побед. Это подтверждают в своих послевоенных мемуарах и наши высокие военачальники времен Великой Отечественной.

Г. К. Жуков, заместитель Верховного главнокомандующего:

«Одним из решающих факторов, обеспечивших победу на Курской дуге, было высокое морально-политическое состояние личного состава наших войск. Этому способствовала напряженная и кропотливая партийно-политическая работа, проводившаяся командирами, политработниками, партийными и комсомольскими организациями как в период подготовки битвы, так и в ходе ее. Они много душевных сил отдали, для того, чтобы еще выше поднять боевые возможности войск…»

И далее, касательно фронтовых событий второй половины 1943 г.:

«Успешные боевые действия советских войск в значительной степени определялись возросшим качеством партийно-политической работы в войсках. Военные советы армий стали более умело подводить итоги операций, показывая в своих обращениях к личному составу яркие примеры, боевую доблесть и героизм, проявленные солдатами, сержантами, офицерами и генералами, популяризируя наилучшие методы решения важных и значительных боевых задач.

Должен сказать, что вообще с помощью Военных советов фронтов, армий и флотов партия осуществляла очень гибкое и дееспособное сочетание военного и политического руководства войсками».

И. С. Конев, командующий Степным (впоследствии 2-м Украинским фронтом):

«Политическая и партийная работа во время подготовки к форсированию Днепра была исключительно конкретной, построенной на примерах и опыте форсирования войсками фронта таких рек, как Донец и Ворскла, а некоторые дивизии уже имели опыт переправы под огнем врага через Волгу у Сталинграда. Всё это очень помогало в боевой подготовке войск и решении вопросов, связанных с форсированием».

К. В. Крайнюков, член Военного совета 40-й армии, а затем 1-го Украинского фронта:

«Велико было влияние партии на солдатские массы, на все стороны ратной деятельности войск. Коммунисты брали на себя выполнение наиболее ответственных заданий: первому переправиться через реку, добровольно пойти в разведку или штурмовую группу для уничтожения вражеского дзота или дота, и, конечно, первому подняться в атаку, пламенным призывом увлечь за собой других».

После знакомства с этими признаниями авторитетных участников войны мне было странно встретить в фейсбуке, в блоге уважаемого политолога Н. Старикова, занимающего государственническую позицию, материал некоего Михаила Диунова, который, посвятил свой реферат политработе в Красной Армии. Как пишет этот то ли некомпетентный, то ли лукавый автор, после упразднения института политкомиссаров в 1943 г. партполитработа в войсках свелась… «к просвещению бойцов и организации их досуга»… Браво! Чем не моральный родственник мальчика Коли из Нового Уренгоя? Каким голубым пацифизмом и розовой толерантностью веет от таких публикаций и выступлений!.. Готовя этот текст, я не поленился залезть в фундаментальную библиотеку, чтобы выяснить, чем конкретно занимались партполитработники на фронте в новых условиях. Автор же ст?риковского блога, полагаю, за пределы домашнего интернета не выходил – что накопал, то и преподнес. А ведь это конкретный акт мифологизации прошлого, причем мифологизации антипатриотической!..

Глупость (намеренная или нечаянная) состоит в том, что никакого досуга у наступающих бойцов не было и быть не могло! Да и «просвещать» фронтовиков партполитработникам, которые то и дело поднимали солдат в атаку, просто не было возможности.

Другое дело отдых между боями. И здесь действительно осуществлялась, по-современному говоря, культурная программа. Но осуществляли ее не парторги и пропагандисты, а фронтовой Дом офицеров. Тот же К. В. Крайнюков вспоминает, как в 7 – 8 километрах от реки, которую предстояло форсировать, в укрытом месте он встретил бригаду артистов Красноармейского ансамбля песни и пляски, что под баян исполнила новую песню о Днепре, рожденную к предстоящему форсированию:

 

У прибрежных лоз, у высоких круч

И любили мы, и росли.

Ой, Днипро, Днипро, ты широк, могуч

Над тобой летят журавли.

 

Ты увидел бой, Днепр-отец река,

Мы в атаку шли под горой.

Кто погиб за Днепр, будет жить в века,

Коль сражался он, как герой…

 

Кровь фашистских псов пусть рекой течет,

Враг советский край не возьмет.

Как весенний Днепр, всех врагов сметет

Наша армия, наш народ.

 

«Когда песня смолкла, – пишет он, – кто-то из солдат крикнул: “Даешь Днепр!” В ответ раздалось дружное “ура”. И я убедился, сколь велико воздействие боевой песни на солдатские массы».

Говоря о пропагандистской работе в боевых условиях, Крайнюков добавляет:

«Большой популярностью у бойцов и командиров пользовались многокрасочные “Окна ТАСС”, готовившиеся при политуправлении фронта. “Вперед, за родной Киев!” – так назывался первый агитплакат… Хорошо отзывались солдаты об “Окнах сатиры”. Словом, все формы агитработы использовались для воспитания у воинов наступательного порыва, стойкости, мужества, уверенности в победе».

Касаясь пропаганды передового опыта фронтовиков и подвигов, совершенных в бою, в газетах и боевых листках стоит упомянуть и печатную продукцию, рассчитанную на распространение за пределами воюющих частей Красной Армии. Это почтовые открытки, которые продавались в частях в отделениях полевой почты и рассылались воинами домой в качестве открытых писем.

В нашей семейной коллекции открыток сохранились те, что отец слал семье с фронта. На лицевой стороне героический фрагмент войны, на тыльной – текст письма:

«Дорогому сыночку Боре от папки. Здравствуй мой дорогой сыночек. Шлю тебе свой сердечный привет и крепко тебя целую. Очень рад, что ты так хорошо закончил учебный год. Так же усиленно продолжай учебу. Помни завет Ленина: учиться, учиться и еще раз учиться. Это лучший твой ответ для родины, для победы над врагами советского народа.

Пиши, ну пока. Твой папка. Поцелуй за меня маму».

На открытке изображен подвиг Героя Советского Союза летчика М. Д. Баранова, сбившего в бою несколько самолетов. Рукой отца добавлено: «Так было, так есть и так будет с немецкими оккупантами».

А вот открытое письмо второму сыну:

«Здравствуй дорогой мой сыночек Стасик. Спасибо тебе, мой милый сынок, за письмо, которое ты мне прислал. Если письмо писал ты, то ты очень хорошо пишешь. Сынок, ты должен быть в учебе всегда отличником и когда я приеду, чтобы все говорили, что Стасик Сутырин отличник. Крепко-крепко тебя целую. Твой папка».

(В 1943 г. Боре было двенадцать, а Стасику – семь лет.)

На открытке – подвиг артиллериста Героя Советского Союза А. А. Дивочкина, в одиночку отбившего натиск многих гитлеровцев.

Интересно, что такие открытки скреплялись по боковому краю как бы в единый блокнот – так удобнее было хранить их в кармане гимнастерки или вещмешке (не помнутся) и по необходимости в минуты затишья можно было оторвать одну из них из общего блока, достать чернильный карандашик и, не заморачиваясь с поиском листка чистой бумаги для «треугольника», черкнуть семье пару слов…

И тем, что писалось бойцам из дома, тоже интересовались политработники. Но это был не цензурный надзор, а внимание старшего командира к подробностям частной жизни бойца – так, с одной стороны, он получал реальную информацию с мест о жизни в тылу, а с другой – мог выразить сочувствие и поддержку, если известия были невеселыми.

 

Но вернемся на берег Днепра. Официально считается, что Черкасская наступательная операция с форсированием этой реки, проведенная войсками 52-й армии 2-го Украинского фронта (с 3 октября 52-я вошла в его состав) осуществлялась в период с 13 ноября по 14 декабря 1943 г. Всё верно. С той лишь разницей, что для 294-й дивизии и конкретно для 861-го стрелкового полка она началась раньше едва ли… не на полтора месяца.

Уйдя согласно приказу в сторону от главного направления будущего удара, сослуживцы отца форсировали Днепр в районе Канева в период с 30. 9.43, как сказано в наградном листе, по 1.10.43 г.

«Сутырин форсировал р. Днепр со 2 с<трелковым> б<атальоном>, который первым переправился, помог командиру б<атальо>на занять выгодный рубеж и впоследствии переправил весь полк без потерь».

Так было положено начало созданию на правом берегу Днепра в районе Черкасс важного наступательного плацдарма, который впоследствии станет третьим по величине во всей эпопее форсирования этой большой и стратегически важной для врага водной преграды, ширина которой в том месте составляла порядка 400 м при глубине 3,5 – 7 м и скорости течения 0,65 м/сек. О том, что этот первоначальный плацдарм имел кардинальное значение для операции в целом, свидетельствует фронтовая статистика: постепенно на нем собралось до 70% всех сил 52-й армии.

Подробности форсирования этой великой реки мы узнаём всё же не из военных отчетов, а из воспоминаний его участников.

Вот как это увиделось с наблюдательного пункта 40-й армии ее командующему генералу К. С. Москаленко:

«Наступила незабываемая ночь… когда началось… форсирование Днепра – эпопея массового героизма советских воинов. Первыми преодолевали реку штурмовые группы и отряды, имевшие в своем составе от взвода до батальона. Им была поставлена задача захватить плацдармы и обеспечить форсирование своим частям и соединениям…

Вместе с К. В. Крайнюковым (членом Военного совета армии. – В. С.) я провожал штурмовую группу 161-й дивизии… Действуя в составе стрелковой роты под командованием младшего лейтенанта М. Б. Ивенкова и подготовив два плота и три лодки, она одной из первых двинулась к правому берегу. Едва десант занял свои места, младший лейтенант приказал:

Отчаливай!

Вот скрылась в темноте первая лодка. За ней пошел плот, на котором с группой бойцов находился парторг роты Мещеряков. За ними отчалили остальные. Двигались они столь бесшумно, что мы, хотя и вслушивались, напряженно, не уловили ни малейшего звука.

Начало хорошее. Но главное впереди. Вряд ли удастся отряду Ивенкова преодолеть реку незаметно для противника. И тогда…»

А вот воспоминания, так сказать, с нижнего ракурса, того, кто сам непосредственно участвовал в переправе – шофера 27-й отдельной инженерной бригады специального назначения 2-го Украинского фронта И. М. Подгорного, поведанные на ресурсе «Planet today» в интернете его внуком В. Кантемировым:

«…Он рассказывал, что, когда солдаты увидели, какую реку придётся форсировать, многим стало не по себе. Температура воды в это время не превышала 5-6 градусов, а воздуха — около 10 градусов тепла. Через несколько минут пребывания в такой воде наступали переохлаждение и судороги мышц. Наши бойцы в шинелях, с оружием, гранатами, противогазом, сапёрной лопаткой и в кирзовых сапогах, выплыть на берег самостоятельно уже не могли. А с правого высокого и обрывистого берега по ним били пулемёты, артиллерия и миномёты…»

К. С. Москаленко:

«…Так и есть. На правом берегу, занятом противником, взвилась в воздух серия ракет. На реке стало светло, как днем. Весь десант был виден, как на ладони. Как поступит горстка смельчаков? Нет, они не повернут назад! И действительно, лодки и плоты плыли вперед. Мы видели, как пригнулись на них люди, стремясь как бы слиться с водной гладью и продолжая грести изо всех сил.

А противник, лихорадочно освещая ночное небо ракетами, уже открыл сильный автоматно-пулеметный огонь. Трассирующие пули плотным веером сходились над десантом, падая в воду. Огонь с каждой минутой усиливался. Вскоре откуда-то из глубины вражеской обороны загремели орудийные залпы. Вокруг десанта поднялись столбы воды, послышались глухие разрывы. Одна из лодок взлетела в воздух, но остальные уже успели приблизиться к берегу. И когда опять вспыхнули ракеты, мы увидели силуэты чудом уцелевших людей, высаживающихся на берег занятый противником. Автоматная стрельба усилилась. Раздались разрывы гранат. Потом внезапно всё затихло…»

И. М. Подгорный в изложении В. Кантемирова:

«…По ночам тёмные просторы реки высвечивались сигнальными ракетами, и по любому предмету на воде открывался шквальный пулемётный огонь. Несколько ночных неудачных попыток форсирования Днепра в самом начале операции стоили нам до половины личного состава. Тех, кого не достали пули, убивала своим холодом вода. Многие наступательные группы уходили к реке и не возвращались. А утром река выбрасывала на берег тела наших солдат, форсировавших Днепр выше по течению. Это было страшное зрелище. Река казалась красной от крови…»

К. С. Москаленко:

«…В тревоге ждали мы сигнала с того берега. Но шли минуты, а отряд Ивенкова не давал о себе знать. С болью подумалось: неужели погибли? И вдруг над Днепром вспыхнул долгожданный сигнал – красная и зеленая ракеты. Рядом с нами гремело “ура”. Огромное чувство радости охватило всех на левом берегу: наши живые, они уже закрепляются на клочке земли, отбитом у врага!

Попытки других подразделений дивизии переправиться на противоположный берег успеха не имели. Оставалось поддерживать десант огнем с левого берега…»

Немцам действительно удалось сконцентрировать на правом берегу крупные силы, которые то и дело пытались сбросить наших в реку. Однако у бойцов и командиров 294-й дивизии уже был опыт ведения боевых действий в 1941 г. как в лесу, так и в болотистой местности. Здесь условия повторились. Но это был уже не начальный этап войны: диалог русских с немцами строился по другому принципу.

В ожидании вступления в операцию главных сил фронта правофланоговые части 52-й армии сдерживали натиск врага на плацдарм в районе населенного пункта Крещатик, что северо-западнее Черкасс, на полосе 18 км. Значительную часть плацдарма занимала заболоченная пойма реки Рось, что осложняло оборонительные действия.

Цитированный выше наградной лист отца был составлен 10 октября 1943 г. Подписавший его комполка подполковник Коморин посчитал, что в совокупности за всю ту боевую помощь, которую парторг капитан Сутырин принес подразделениям его полка за истекший месяц, он достоин самого младшего орденка – Красной Звездочки. Но в силу того, что обстановка на отвоеванном плацдарме не больно располагала к аккуратному ведению делопроизводства, наградной лист этот залежался в штабе не менее, чем на неделю. А в течение ее капитан Сутырин тоже не сидел без дела. И вот по итогам событий этого времени комполка вынужден был бисерным почерком сделать в уже составленный ранее наградной лист приписку:

«В операции за р. Рось Киевской обл. 19.10.43 г. Сутырин хорошо организовал переправу раненых через реку».

Возможно, эта приписка и перевесила уже сложившееся мнение о заслугах парторга 861-го, когда наградной лист попал на утверждение в следующую по иерархии инстанцию. Но об этом чуть позже…

А пока о Черкассах как крупном опорном пункте врага на правом берегу Днепра. Поскольку к этому времени войска 1-го Украинского фронта уже успели форсировать реку севернее Киева, немцы, оборонявшие Черкассы, поняли, что наиболее опасным для них будет северо-западное направление. Так и вышло. И потому именно на этом направлении (а части 52-й армии наступали как раз отсюда) враг и максимально усилил свою защитную полосу, создав систему стрелковых окопов и дзотов как на окраинах города, так и в самих Черкассах. Военный историк подполковник В. Ф. Перегудов отмечает: «Только на участке Василица, Красная Слобода противник построил 185 дзотов». Подобная же картина наблюдалась и в прибрежной части города.

Черкассы были важны для захватчиков не только сами по себе как стратегически важный пункт обороны на Днепре, но и как прикрытие транспортной артерии, снабжавшей немецкие части на правом берегу и позволявшей проводить переброску войск вдоль фронта – железнодорожной рокады Кривой Рог – Белая Церковь. Тем более, что утратив в начале ноября в результате действий 1-го Украинского фронта Киев и Житомир, враг не желал смиряться с потерей и стал вести переброску на Правобережье дополнительных сил из Европы.

Тем временем основные силы 52-й армии готовились к операции на главном направлении. С 5 по 12 ноября в войсках, остававшихся на левом берегу, была проведена большая работа по подготовке наступления с форсированием водного препятствия.

В ночь на 13 ноября наши войска переправились и захватили плацдарм на правом берегу на рубеже Елизаветовка – Будище – Свидовок. В то же время части 294-й дивизии, к этому времени уже полтора месяца пребывающие на правом, должны были удерживать оборону севернее Крещатика.

Согласно штабным планам, форсирование и последующее наступление основных сил должны были развиваться стремительно: уже через сутки Черкассы планировалось взять штурмом. Но в реалии всё пошло далеко не так…

Полагаю, и разведданные были не полными, и смелость штабной мысли, подстегнутая стратегическим видением ситуации из Ставки, тормозилась невозможностью обеспечить масштабную переправу техническими средствами. Пехота, она и на подручных плавсредствах может, тяжелая же артиллерия и танки требуют мостов. Их при всей оснащенности наших тогдашних инженерно-саперных частей недоставало.

Отсюда и коррекция планов. В реальности операция по овладению Черкассами разложилась на два этапа. В первые пять дней – с 13 по 18 ноября велась переправа и закрепление на плацдарме.

Как пишет исследователь вопроса подполковник В. Ф. Перегудов, «бои

за расширение плацдарма на правом берегу Днепра… отличались большой напряженностью.

Противник, предпринимая контратаки, стремился уничтожить переправившиеся части и восстановить свою оборону. Части нашей армии, отражая контратаки противника, полностью очистили населенный пункт Свидовок и к исходу 16 ноября расширили плацдарм до 8 км по фронту и 6 км в глубину…

К утру 17 ноября на плацдарме находилось уже около двух дивизий.

Тем же днем главные силы 294-й стрелковой дивизии перешли в наступление на Секирну. Противник, отражая огнем наступление частей дивизии, предпринял несколько сильных контратак. Днем 17 ноября до батальона пехоты противника с 10 танками и 2 штурмовыми орудиями контраатаковали правый фланг 861-го стрелкового полка, наступавшего западнее Свидовок. Танкам удалось прорваться к западной его окраине. Одновременно атакой на Будище из д. Мошны противнику силами до полка пехоты удалось прорваться и выйти на дорогу Секирна – Свидовок. Создалась непосредственная угроза прорыва противника в стыке между 861-м и 859-м стрелковыми полками на Секирну. Разрыв между полками составлял около одного километра. Чтобы ликвидировать вклинившегося противника, командир 294-й стрелковой дивизии приказал 859-му и 861-му полкам атаковать противника во фланг…»

Это, опять же, общий, аналитический взгляд на события на плацдарме в районе северных предместий Черкасс, осмысленный и сформулированный уже после войны.

А вот что зафиксировал непосредственный свидетель оных – фронтовой корреспондент старший лейтенант Н. Жезлов, опубликовавший тогда же, по горячим следам свой материал «Бой за крупный населенный пункт» в дивизионной газете. Под «крупным населенным пунктом» имеются в виду Черкассы – по соображениям военной секретности никаких конкретных топонимов во фронтовой прессе не указывалось. А вот подлинные фамилии участников событий (разумеется, не штабного звена) – назывались! Благодаря этому нам и известны подробности тех событий. Итак:

«Из соснового леса видны были стройные здания раскинувшегося крупного населенного пункта. В ясный день отсюда кажется, рукой можно подать до крайних домов. Но что на взгляд кажется близким, то в бою иногда превращается в длительный и кровопролитный путь. Приходится мерить землю не километрами, а шагами.

Бой развернулся на подступах к пункту, где проходит насыпь железнодорожного пути, имеются бугры и скрытые подступы к ним. Всё это использовали немцы для обороны, построив несколько линий и отдельные узлы сопротивления на окраине.

Использовав обход лесом и применив фланговый удар, наши подразделения завязали жестокий бой за железную дорогу, которая как бы опоясывала селение своей насыпью…

Подразделение офицера Нянченко успешно начало продвигаться вперед, но правый сосед немного отстал, тем самым открыл фланг передового подразделения. Пришлось ждать выравнивания фронта…

На рассвете, после пятиминутной артиллерийской подготовки, бойцы смело ринулись в атаку.

Теперь уже ничто не могло остановить наших пехотинцев.

Младший лейтенант Уколов выдвинулся вперед и скомандовал:

За мной!

Он первым ворвался на улицу. Почти одновременно с ним, немного южнее, в стремительном порыве вскочили в первые дома бойцы старшего лейтенанта Григоркина.

Узкий выступ леса близко подходит к железной дороге. В нем закрепилось до 80 немецких автоматчиков и снайперов. Они били во фланг и тыл одному нашему подразделению. Тогда офицер Сутырин с группой бойцов взялся за ликвидацию автоматчиков.

Здесь произошел интересный случай. Немцев обнаружили и офицеры-артиллеристы, которые были невдалеке от орудий. 2 орудия быстро выкатили на прямую наводку. Не раздумывая, офицеры Юрченко, Лапин, Киданчук и Левин открыли огонь. До 30 немцев были в клочья разодраны меткими попаданиями снарядов. К этому времени дошли бойцы, руководимые тов. Сутыриным, и гитлеровцы были перебиты в короткой рукопашной схватке.

Теперь подразделение тов. Горемыкина могло тоже продвигаться. Вскоре и оно ворвалось на северную окраину селения.

Началась уличная борьба…»

Второй этап сражения за Черкассы стартовал 19 ноября 1943 г. и длился двадцать пять дней – до 14 ноября.

Снова В. Ф. Перегудов:

«294-я стрелковая дивизия в составе 861-го стрелкового полка и других частей должна была, нанося главный удар в направлении колхоза им. Шевченко, овладеть северо-западной частью города…

Два полка 294-й стрелковой дивизии, наступая вдоль улиц в юго-восточном направлении, очистили от вражеских солдат кварталы 143, 144, 145 и 146 и завязали бои в кварталах 163, 165 и 166…

12 декабря левофланговые подразделения 294-й стрелковой дивизии штурмом овладели железнодорожной станцией в районе пристани…

13 декабря 294-я стрелковая дивизия, захватив несколько домов на окраине города, к 15 часам вклинилась в глубину обороны противника. Пехотинцы врывались в дома и, применяя гранаты и автоматическое оружие, очищали их от врага. Артиллеристы в упор расстреливали контратакующие танки противника. Минометчики метким огнем поражали следовавшую за танками пехоту…

В 2 часа 30 минут 14 декабря штурм города завершился полным освобождением его от фашистских захватчиков».

В тот же день Москва салютовала освободителям. Согласно приказу Главковерха частям и соединениям, отличившимся в осуществлении этой непростой наступательной операции, в том числе и 294-й стрелковой дивизии, было присвоено наименование Черкасских, а бойцам и командирам объявлена благодарность.

В подтверждение этого каждому выдавалась справка, свидетельствующая об оном факте. Таковая сохранилась и в отцовском архиве:

 

Смерть немецким захватчикам!

 

СПРАВКА

Выдана настоящая капитану Сутырину Алексею Ивановичу в том, что приказом Верховного Главнокомандующего Маршала Советского Союза товарища СТАЛИНА от 14 декабря 1943 года за отличные боевые действия по освобождению города Черкассы ему действительно ОБЪЯВЛЕНА БЛАГОДАРНОСТЬ.

 

Начальник штаба

861 стр. полка 294 Черк. с. д.

майор Трушков

 

Что ж, дело было сделано не малое. Это, пожалуй, первое столь серьезное ратное событие в истории и дивизии, и полка второго (после боев на Волховском) формирования и потому ощущение выполненного долга было особенно острым.

Тут как раз дошло дело и до наградных листов, застрявших было в процессе выполнения операции. Перечитав написанное командиром полка, в дивизии решили, что капитан Сутырин заслуживает большего, чем Красная Звездочка и переквалифицировали его представление на Красное Знамя. В левом верхнем углу карандашом помечено: «Кр. Зн., до выясн.» И 24.11.43 выяснили. На левом поле уже недвусмысленно (с подчеркиванием) написано: «Кр. Знамя».

Так по итогам участия в боях за освобождение Черкасс отец получил первую свою награду – орден Красного Знамени.

А всего в 52-й армии было награждено 1150 бойцов и командиров, б?льшая часть из них – коммунисты и комсомольцы. 26-и воинам было присвоено звание Героя Советского Союза. Так что в этой наградной статистике – тоже виден результат работы отца и его коллег из других частей и подразделений как пропагандистов и вдохновителей освобождения города Черкассы и разгрома опорной точки врага.

Партполитработа, осуществлявшаяся в действующей армии, была направлена не только в адрес бойцов, но и в тыл – их семьям. Агитаторы вели переписку с семьями своих подопечных, рассказывая о том, как воюют их сыновья, мужья, отцы, тем самым подчеркивая, что война – дело не только фронтовое, а общее и от морального состояния в тылу в немалой степени зависит и боевая готовность фронтовика.

После победного завершения Черкасского сражения такое письмо было послано и Сутыриным в далекий Златоуст:

 

«28. 12. 1943 года.

Добрый день, многоуважаемая Наталия Ивановна!

Командование части, в которой служит Ваш муж Алексей Иванович, поздравляет Вас и Ваших сынков с новым 1944 годом!

Вы можете гордиться своим мужем – доблестным офицером Красной Армии. За время службы в части он показал себя умелым, мужественным и смелым воином. Не жалея своей жизни, он храбро бьет ненавистных немецких варваров. За мужество и отвагу он удостоился правительственных наград – ордена Красного Знамени и медали «За оборону Ленинграда». Надеемся, что это его не последняя награда.

Желаем Вам и вашим деткам в Новом году счастья, здоровья и всяческих успехов в жизни и труде. Пусть Новый 1944 год будет годом нашей окончательной победы над врагом и вашей встречи с мужем!

С приветом!

Агитатор части

лейтенант М. Перемыщев

 

P.S. Ждем ответа».

 

 

Не знаю, чье письмо пришло семье раньше – это или от самого именинника. Ему было о чем рапортовать на далекий Урал: операция завершена разгромом группировки врага, получены правительственные награды (а то уж больше двух лет в действующей армии, а на груди – ничего). И чтобы как-то сориентировать семью, где он конкретно воюет, отец подписался псевдонимом: Алеша Черкасский. Цензура проморгала…

Медаль «За оборону Ленинграда» – круглый барельеф на ленточке оливкового цвета с узким зеленым просветом посередине – догнала отца и его сослуживцев, что воевали на Волховском, спустя год после учреждения, но зато в самый канун окончательного снятия блокады. Так что бойцы и командиры 52-й (первого формирования), что дожили до этого часа, могли считать себя именинниками вдвойне: и их давние усилия в снегах и болотах Приволховья были не напрасны…

Казалось бы, после такого крупного успеха войска 2-го Украинского должны были безостановочно наступать дальше, не давая врагу очухаться, но логику штабной стратегии корректировали реальные обстоятельства, а они далеко не всегда совпадали. Оставив Черкассы, немцы вовсе не собирались дать драпа в сторону границы. Пожалуй, никогда еще их воинский кулак не был столь силен. Они собирались вернуться на побережье Днепра, прогнав наших за реку. Но и у наших были свои намерения, отличные от планов агрессора.

Рассекреченные документы Министерства обороны РФ дают возможность доподлинно узнать, чем занимались в 294-й Черкасской стрелковой дивизии и в 861-м стрелковом полку в первые дни наступившего 1944 г.

Итак, Журнал боевых действий 52-й армии:

«1.1.44.

1. Войска армии на прежних рубежах. В течение суток вели разведку противника и укрепляли занимаемые рубежи в инженерном отношении.

2. Противник в прежней группировке продолжал оборонять ранее занимаемый рубеж. В течение суток ружейно-пулеметным и арт.-минометным огнем из районов: М. МОШНЫ, ЛЕПРОЗОРИЙ, СМЕЛА, МАЛ. БУЗУКОВ методически и арт. налетами обстреливал боевые порядки войск армии…

5. 294 Черкасская сд – 861 сп… в обороне на рубеже: ЕЛИЗАВЕТОВКА, БУДИЩЕ, х. ЗАКРЕВКА вели разведку и улучшали свои позиции в инженерном отношении…

8. Погода: небольшая облачность, ветер слабый, местами туман. Т. ночью -13, -15 гр. , днем – 5, – 9 гр. На реке ДНЕПР легкий ледоход. Дороги в проезжем состоянии для всех видов транспорта.

 

2.1.44.

1. Войска армии в течение дня обороняли ранее занимаемые рубежи, вели разведку и огневой бой с противником, продолжали укрепление рубежей в инженерном отношении, пополнялись оружием, людьми, боеприпасами.

 

3.1.44.

2. Войска армии в ночь с 3. на 4.1.44. производят перегруппировку сил:

294 счд – 861 сп к исходу 4.1.44. сосредотачивается в районе ур. МИКИЛЬСКОЕ…

 

4.1.44.

БОЕВОЙ ПРИКАЗ №001 Штарм 52, 5.00

 

1) Противник перед армией обороняется на широком фронте бригадой СС «Валлония», потрепанными частями 57 и 72 пд…

2) 52 армия в прежнем составе с утра 5.1.44 переходит в наступление – прорывает оборону противника на участке выс. 135,0 , выс. 185,4, нанося удар в направлении БАЛАКЛЕЯ, ВЯЗОВОК, ТОПИЛЬНО частью сил разворотом на сев.– зап. и юго-вост. овладевает ГОРОДИЩЕ и СМЕЛА и к исходу 8.1.44 выходит на рубеж: КОРСУНЬ, ОЛЬШАНА, ТОПИЛЬНО, (иск.) ШПОЛА.

Час атаки – особым распоряжением…

5) 294 СЧД – 861 сп к исходу 5.1.44… сосредоточить в мой резерв в районе ур. МИКИЛЬСКОЕ отметка 106,0 в готовности развить успех на участке прорыва в направлении: БУДА ОРЛОВЕЦКАЯ, МЛЕЕВ, НАБОКОВ ХУТОР с задачей к исходу 8.1.44 выйти на рубеж: КОРСУНЬ, ПЕТРУШКА, (иск.) ОЛЬШАНА…»

 

Из перечисленных населенных пунктов следует остановить внимание на районном городке Смела (ударение на первом слоге), поскольку он прикрывал станцию Бобринскую на уже упоминавшейся рокадной железной дороге, проложенной немцами, по которой враг имел возможность передислоцировать свои силы вдоль занимаемого им фронта.

Вот как оценивает обстановку на этом участке немецкой обороны в первые дни нашего наступления военный корреспондент Сергей Смирнов (в будущем – автор и ведущий широко известной телепередачи «Рассказы о героизме») в своем очерке «Сталинград на Днепре»:

«В первые дни наступления войска генерал-лейтенанта Коротеева подошли к городу Смела, который немцы превратили в главный узел своей обороны на востоке корсунь-шевченковского выступа…

С востока и северо-востока город прикрывала река Тясмин (опять же, ударение на первом слоге. – В. С.), берега которой противник усиленно укреплял. Правый, восточный берег Тясмина переходит в нагромождение лесистых холмов, изрезанных крутыми балками. Сюда, на эти холмы, в течение многих дней эсэсовские солдаты из «Викинга» сгоняли население Смелы, заставляя людей рыть окопы и траншеи, строить укрепления для орудий и пулеметные гнезда. С севера вплотную к городу подходит густой лес и обширное болото Большой Ирдынь, считающееся непроходимым и не замерзающее даже в самый сильные морозы. С юго-запада Смелу окаймляет малая речка Медянка, которая, впрочем, в этом месте перегорожена плотинами и разлилась довольно широко.

Словом, сама по себе Смела была естественной крепостью, и немецкие инженеры не преминули использовать здесь все удобства, предоставленные местностью. На высотах к востоку от города были поставлены пушки, размещены десятки пулеметных гнезд так, что любая лощина находилась под перекрестным огнем. Укрытые за холмами, около этих опорных пунктов расположились группы танков дивизии «Викинг», которой было поручено оборонять город.

На атаки советской пехоты сначала отвечали своим огнем только пушки и пулеметы, а когда цепи наступающих стрелков приближались к оборонительной линии, противник бросал в бой танки.

Но стрелковые части 2-го Украинского фронта уже познакомились с этой тактикой в недавних боях. Парировать ее можно было только еще большей маневренностью. И маневр этот стал законом боя за Смелу…»

О дальнейшей деятельности 861-го стрелкового полка в этот период из Журнала боевых действий 52-й армии известно вот что:

«12.1.44.

294 стр. Черкасская дивизия – …861 сп в оперативном подчинении командира 73 СК – прикрывает отрядом на рубеже отм. 133,9 справа действия корпуса, остальными силами – ЛЕСН. (6400Г), отм. 194,2, зап. опушка леса (6200 ВГ)…

14.1.44.

3. 861сп ведет бой на рубеже: отм. 133,9, отм. 194,2, сев.-зап. окр. МАЛ. СТАРОСЕЛЬЕ. В ночь на 15.1.44. принимает боевой участок от 7 гв. Черкасской ВДД на рубеже: зап. окр. МАЛ. СТАРОСЕЛЬЕ, (иск.) х. ВОЛЧИЙ…

15.1.44.

1. Войска армии в 8.00, после артподготовки, силами 73 и 78 СК перешли в наступление. Встретив сильное сопротивление пр-ка, продвижения не имели. Согласно директивы Командующего войсками 2 Украинского фронта… приостановили наступление…

2. Командарм решил перейти временно к активной обороне на всем фронте армии…»

Общее наступление войск 73-го стрелкового корпуса, в который входила 294-я стрелковая дивизия и соответственно 861-й стрелковый полк, возобновилось лишь в последний день января 1944 г. В этот день полку с соседями удалось овладеть населенными пунктами Теклино, Лебедево, высотой 203,9 и бой продолжился за хутора Грушево, Волчий, Орловец…

Когда наши вошли в Смелу, город оказался целым, но… безлюдным. Фашисты угнали всех жителей и начисто разграбили дома. А ведь до войны это был очень населенный район днепровского Правобережья. Как пишет в своем очерке С. Смирнов, возвращая читателя в довоенное время, здесь «небольшие городки, сотни сел и несчетное множество хуторов разбросаны по берегам рек, по склонам холмов. Местами поселения так тесно жмутся друг к другу, что одна сплошная улица тянется на десятки километров, и невозможно определить, где кончается одно село и начинается другое… Перед Великой Отечественной войной… это был край высоких урожаев, продуктивного животноводства, богатых садов и пасек, передового сельского хозяйства с тысячами машин, с электричеством, вошедшим в быт крестьянства, со школами и клубами в селах, край светлой и изобильной колхозной жизни…»

И вот все это перемолотила война. Молодежь была угнана в Германию, остальные, кто не погиб в ходе боевых действия, разбрелись кто куда.

(Интересное свидетельство как бы со стороны: герой одной из моих предыдущих книг – муж поэтессы Ксении Некрасовой С. С. Высоцкий, уроженец этих мест, спустя тринадцать лет после описываемых событий решил навестить родные места и с удивлением обнаружил, что ни он никого из здешних не знает, ни его никто не помнит – в Смелянском районе после войны едва ли не полностью сменилось население, на разоренную землю взамен угнанных и погибших пришли и осели другие люди…)

Задача, поставленная перед войсками 52-й армии, по освобождению г. Смелы и овладению ст. Бобринская была выполнена, что отмечено в Приказе Верховного главнокомандующего Маршала Советского Союза тов. Сталина от 3 февраля 1944 г., согласно которому отличившимся в боях за Смелу, в том числе и капитану А. И. Сутырину, была объявлена очередная благодарность.

Падение Смелы и Бобринской стало одним из актов по осуществлению очередной Корсунь-Шевченковской операции Красной Армии, которую позже назвали «Сталинградом на Днепре».

Почему так громко? Дело в том, что благодаря успехам 1-го, 2-го и 3-го Украинских фронтов на Правобережье на фронте в районе городка Корсунь-Шевченковский образовался позиционный выступ немецких войск, который не давал нашим возможности развивать наступление на запад, немцев же ставил в положение, которое они испытали под Сталинградом – и отступать нельзя, и наступать невозможно. Значит, котел… А в котле-то не 22 дивизии, это как было на Волге, а 93, из которых – 18 танковых (из имеющихся 25-и на Восточном фронте!) То есть каша заваривалась всерьез, и пока ее не расхлебаешь – дальше ходу нет.

Наши войска начали наступление с целью ликвидации котла почти одновременно: с севера 1-й Украинский фронт, с юга – 2-й Украинский. Это произошло в последней декаде января 1944 г. Так что натиск 52-й армии на Смелу и Бобринскую 31.1.44. был частью общих действий наших фронтов по ликвидации котла на Днепре…

Как отмечается в воспоминаниях командующего 2-м Украинским фронтом маршала Советского Союза И. С. Конева, «одной из важнейших областей подготовки войск явилась партийно-политическая работа. Широко пропагандировался боевой опыт, особенно Сталинградской битвы. При планировании операции на окружение опыт разгрома крупной вражеской группировки под Сталинградом имел особое значение и изучался самым серьезным образом».

К вопросу об изучении опыта. Цитированный выше Журнал боевых действий 52-й армии подписан двумя офицерами – начальником оперативного отдела штаба армии полковником Тихомировым и (внимание!) начальником отделения по использованию опыта войны оперотдела штарма-52 подполковником Черкасовым (здесь, думаю, фамилия не вымышленная). Иными словами, в оперативных отделах штабов армий уже существовали группы по использованию горячего опыта текущих событий, а это факт высокой штабной мысли! Непосредственная аналитика успешных фронтовых событий помогла и Курский выступ не проморгать, и под Корсунем взяться так, чтобы врага из цепких своих рук не выпустить.

А враг-то продолжал насыщать котел новыми, свежими войсками, подошедшими из Европы, ибо понимал, что проигрыш под Корсунем означал бы потерю всей Украины.

Возвращаясь к партполитработе в войсках в этот период, нужно сказать, опять же со слов И. С. Конева, что вели ее не только с пополнением, прибывшим из тыла, но и с новобранцами с освобожденных территорий Украины. Для таких даже часть тиража армейской многотиражки издавалась на украинской мове – чтобы приблизить сознание мобилизованных селюков, бывших два года в оккупации, к общему пониманию задач по освобождению их родины от врага.

К 31 января наши уже окружили значительную часть немецких войск в районе Корсуня. В кольце оказалось до 80 тыс. солдат вермахта. При этом образовался и внешний фронт – против тех, кто рвался на помощь окруженным. И здесь наши оперативники использовали халхингольский опыт тогдашнего комкора, а теперь заместителя Главковерха, координатора действий 1-го и 2-го Украинских фронтов генерала армии Г. К. Жукова, который именно так поступил в 1939 г. в Монголии, когда отражал нападение японцев на наших восточных союзников.

Создание внешнего фронта уже было успешно применено и под Сталинградом. Теперь же оставалось повторить этот удачный опыт. Попытки врага вырваться из мешка сквозь фронт внутренний как раз и отражали бойцы и командиры 52-й армии во взаимодействии с другими частями фронта.

По случаю серьезности операции и чтобы не случилось нестыковок в управлении войсками на границе взаимодействия обоих Украинских фронтов, Ставкой Верховного главнокомандования было решено передать управление действий на внешнем фронте Ватутину, а Коневу целиком сосредоточиться на ликвидации котла.

Враг упорно рвался наружу. Чтобы сократить свои и вражеские потери, наши предложили немцам капитуляцию, на что те не пошли, и ожесточенные бои продолжились с новой силой. Реальной помощи извне окруженным ждать уже не приходилось.

52-я армия получила задачу дробить отступающие части противника и уничтожать их по частям. Началась весенняя распутица, и делать это становилось труднее.

Тем не менее, Корсунь-Шевченковский пал 14 февраля.

Отступая, немцы продолжали зверствовать, уничтожая мирное население. Так, в Шендеровке они согнали оставшихся сельчан в церковь и школу и сожгли… Но из окружения уже никто из этих «просвещенных европейцев» не вышел. К утру 17 февраля с группировкой врага было покончено.

«Сталинград на Днепре» стоил противнику 55 тыс. чел. убитыми на внутреннем фронте и до 27 тыс. на внешнем: в плен попало 18200 чел на внутреннем и 1500 на внешнем; и потери в технике соответственно: самолеты – 471 и 329, танки – 271 и 827, самоходки – 110 и 446…

18 февраля Москва салютовала новой победе Красной Армии двадцатью артиллерийскими залпами. Отличившиеся части получили наименование Корсунских, бойцы и командиры, совершившие личные подвиги, были удостоены наград, многим, в том числе и отцу, от имени Верховного главнокомандующего была объявлена благодарность.

 

Еще 21/I-44 г., когда 861-й полк находился в обороне, отец отправил семье в Златоуст открытку – дореволюционную, с видом Ялты, в которой когда-то отдыхал – видимо нашел в каком-нибудь разоренном жилище:

«Здравствуй, дорогая Ната и дорогие мои сыночки Борик и Стасик! Шлю вам свой боевой горячий привет сердечный привет. Сообщаю, что я жив и здоров, чего и вам желаю. От вас писем давно не получал, которые жду с нетерпением… Жду того счастливого часа, чтоб вернуться к вам и громко крикнуть: «Жив я и здоров!» Привет всем. Пиши, жду. Леша».

Обычное послание, изложенное простыми словами (другие военная цензура не пропустит). Да и много ли вообще напишешь на обороте почтовой карточки? Остальное – в сводках Совинформбюро.

Открытка без адреса, значит, была вложена в конверт. К ней, как всегда, прилагалась и персональная – для младшего сына, который, по рассказам матери, всегда с нетерпением ждал известий с фронта. Открытка не бравурная – с изображением пепелища, у которого собралась жившая когда-то здесь семья: мать и трое маленьких детей. Надпись: «Чем ты помог этим детям?» Трудно жилось в тылу, но тем, кто оказался в зоне боевых действий – несоизмеримо труднее: ни крова, ни пищи. Об этом должны были знать в тылу и понимать, что они, работая по двенадцать часов, на производстве, помогают не только бойцам, но и тем, кто реально пострадал от войны… Так советские малыши через подобного рода пропагандистскую изопродукцию приобщались с пониманию текущей жизни: чт? там, где идет война, и как…

Вот, как лыко в строку, фрагмент из романа писателя-фронтовика Вадима Очеретина «Я твой, Родина!»:

«– Эй, гвардия! Покупай открытки, пиши домой, поздравляй: завтра будем в Германии! – кричал проходивший по улице бригадный почтальон – узкоплечий, высокий юноша с озорным лицом, курносый и горластый. Он подбегал к каждой кучке бойцов и тараторил без умолку, быстро сбывая свой товар и наполняя сумку письмами. – Давай, не задерживай. Налетай – подешевело, расхватали – не берут, – каламбурил он. – Сколько тебе? Одну? Плати двадцать копеек. Нет мелочи – плати рубль. Нет денег – бери даром. Пишите быстрей, сейчас еду на почту. Эй, гвардия, покупай открытки! Пехоте тоже даю. Тебе сколько? Бери на весь червонец – ребятам раздашь. Пиши скорее…»

Спустя девять дней после отправленных семье открыток, 30 января, – накануне наступления – отец успел послать своему младшему еще одно открытое письмо:

 

Златоуст

Челябинской области

ул. Ленина 13, кв. 14

Сутырину

Станиславу Алексеевичу

 

Здравствуй, мой милый сынок Стасик.

Шлю тебе большой, большой сердечный горячий боевой привет. Сообщаю тебе, сынок, что я жив и здоров, и тебе желаю быть здоровым и расти большим, большим. Стасик, Боря мне написал, что ты умеешь уже читать, так вот, напиши мне письмо и стишок, какой ты знаешь. Я буду его читать. Ну пока, крепко целую, а ты поцелуй маму.

Твой папка.

 

Полевая почта 21031

Сутырину Алексею Ив.

 

Читаешь сегодня эти незамысловатые письма с фронта и понимаешь, что в них заключена самая-самая важная информация, которую ждут в тылу: родной воин жив и здоров (не ранен). Всё остальное – не так важно. И вот это дежурное трафаретное дополнение: «…чего и тебе желаю» при всей своей простоте шлет пожелание главного в жизни – здоровья, без чего никакой победы не добыть и в тылу не выстоять… Это понимаешь в полной мере только сейчас, когда для самого состояние здоровья становится все более актуальным и когда со времени описываемых событий прошло уже три четверти века и известен результат тех исторических событий, о коих речь.

Очень интересно было бы привести здесь и ответные письма сыновей отцу на фронт, но они не сохранились – видимо в условиях наступательной фазы войны это сделать было не так просто. Но, в общем, и так понятно, о чем могли написать сыновья папке: учимся хорошо, мамку слушаемся, ждем тебя с Победой! Впрочем, в начале 1944-го в школу ходил, наверное, только старший. Хотя по возрасту в первый класс мог отправиться и младший. Но в военные годы бывали сбои в организации обучения – по разным причинам (перенасыщение школ учащимися, отсутствие одежды и обуви, да мало ли…)

Безусловно одно: сыновья очень ждали встречи с отцом, но о том, что она скоро в действительности случится, не знали ни они, ни он сам. Войска 2-го Украинского фронта, ликвидировав Корсунь-Шевченковский котел, не останавливаясь, продолжили наступление на юго-запад…

 

Следующая боевая операция, в которой принял участие полк отца, получила штабное название Уманско-Ботошанской. По воспоминаниям командующего фронтом И. С. Конева, это была самая трудная из всех осуществлявшихся до того на 2-м Украинском операций – из-за весенней распутицы, бездорожья и широкого разлива рек:

«В моей памяти неизгладимы картины преодоления солдатами, офицерами и генералами непролазной липкой грязи. Я помню, с каким неимоверным трудом вытаскивали бойцы застрявшие по самые кузова автомобили, утонувшие по лафеты в грязи пушки, надсадно ревущие, облепленные черноземом танки. В то время главной силой была сила человеческая…

Противник все еще упорно цеплялся за оставшиеся районы Правобережной Украины. Немецко-фашистское командование рассчитывало на возможность паузы, предполагая, что после тяжелых непрерывных боев, продолжавшихся в течение почти всей зимы, наши войска не смогут в ближайшее время, тем более в распутицу, начать новое большое наступление.

Однако советское командование предпринимало все меры к тому, чтобы не дать врагу столь необходимую ему передышку…

2-й Украинский фронт должен был нанести удар с фронта Кировоград – Звенигородка – Шпола в общем направлении на Умань. В дальнейшем войска фронта должны были развивать наступление и выйти на Днестр на участке Могилев-Подольский – Ягорлык.

Наступление намечалось начать 8 – 10 марта 1944 г.»

Маршал Советского Союза отмечает, что к этому времени столь активные планы Главнокомандования Красной Армии определялись тем, что наши уже преобладали над врагом и в живой силе, и в технике. Хотя тут же уточняет, что, не имея времени для доукомплектования, советские дивизии имели численность вдвое низшую, нежели противник… И все же наступление началось – даже раньше, чем намечалось: 5 марта, чтобы лишить немцев возможности организовать систему обороны.

Генерал-лейтенант К. А. Коротеев со своей 52-й армией должен был прорвать оборону врага на участке Рыжановка, Поповка в направлении на Умань с тем, чтобы уже к концу первого дня наступления выйти на берег реки Горный Тикич.

И. С. Конев:

«5 марта в 6 часов 54 минуты началось артиллерийское наступление на направлении главного удара. Погода в этот день была теплой. Утренний туман резко ухудшил видимость. Я находился на наблюдательном пункте 52-й армии генерала К. А. Коротеева. Туман был настолько плотным, что местность просматривалась не далее, чем на 100 метров. Не видны были даже свои войска и тем более расположение противника. Но так как артиллерийское наступление было подготовлено достаточно тщательно, на полной топографической основе, то все засеченные огневые точки противника подвергались артиллерийской обработке по намеченному плану…»

Посмотрим, как действовала в этой обстановке 294-я Черкасская стрелковая дивизия. Начав наступление вместе с остальными частями армии, к исходу 6 марта она продвинулась на рубеж села Яновка. В первый же день оборона врага в целом была прорвана на рубеже 30 км.

7 марта дивизия овладела населенным пунктом Паланочка и продолжила дальнейшее продвижение вперед.

10 марта пала Умань. В это время 294-я находилась уже в 1 км западнее населенного пункта Синица и в центре Кузьминой Гребли.

Приказ по фронту предписывал к 13 марта форсировать Южный Буг и захватить плацдармы на его правом берегу. А приказ от 18-го требовал от 52-й армии «немедленно развить успех» и, форсировав уже Днестр, так же захватить плацдармы. И Журнал боевых действий армии в записи за 17 – 18.3.44 г. фиксирует:

«1.Части армии в течение двух суток продолжали преследовать пр-ка, в результате вышли на р. Днестр и частью сил на подручных средствах форсировали ее… 294 сд – западнее КРЕМЕНЧУГА (Есть такой и на Днестре. – В. С.)»

Распутица потребовала от наших бойцов повышенного градуса героизма. Инженерные части Красной Армии к этому времени уже достаточно хорошо были оснащены средствами наведения переправ, но застрявшие в прифронтовом бездорожье, они не смогли поспеть за передовыми пехотными частями, и отсюда – которую уже реку в этой Уманско-Ботошанской операции ударным частям наших пришлось преодолевать на чем Бог послал.

А приказ командующего фронтом звучал им вослед:

«…8. Требую не упустить ни малейшей возможности форсировать р. ДНЕСТР».

И выше:

«7. Верховный главнокомандующий приказал за форсирование р. ДНЕСТР, за захват плацдармов и переправ, успешное развитие наступления на правом берегу р. ДНЕСТР отличившихся командиров представить к наградам…»

По завершению этой фазы наступления был составлен наградной лист и на моего отца. Вот что в нем было сказано:

«В боях с 4 по 28.3.44г. при форсировании р. Днестр и подходе к государственной границе СССР т. Сутырин, несмотря на трудные условия, под сильным артминобстрелом и действиями авиации противника всегда находился в подразделениях, ведущих бои. Проводил с личным составом беседы на разные военные и политические темы. Добился значительного роста членства в партии, воспитывал их на разгром ненавистного врага.

В результате проводимой партийно-массовой работы личный состав дрался мужественно и храбро, отражая неоднократные атаки, продвигался вперед до 20 километров в сутки.

10.3.44 г., находясь во 2-м стрелковом батальоне при преследовании противника в р-не дер. Кочержинцы при выходе на окраину деревни метрах в 400 от главной шоссейной дороги и заметив движение колонны немецких автомашин, одного танка, 6-ствольного миномета, т. Сутырин развернул батальон и, подойдя на расстояние 150 метров, начал вести огонь.

В результате подбито 3 автомашины, в том числе головная, чем задержана колонна до 30 машин. Подошедшие другие части приступили к уничтожению солдат противника.

Достоин правительственной награды – ордена Отечественной войны I ст.

Командир 861 стрелкового полка

подполковник КОМОРИН»

 

Наградной лист был составлен 9.04.1944 г. и отправлен на верха.

Но дело в том, что это представление получилось как бы утешением представляемому за то, что…

Из рассказов за семейным столом в кругу взрослых и последующих комментариев членов семьи мне известна другая история, участником которой был отец.

Ну, прежде всего, отметим какую-то особую расположенность парторга 861-го полка капитана Сутырина ко 2-му батальону: с ним он форсировал Днепр, с ним преследовал отступающего противника у дер. Кочержинцы, о чем поведал приведенный выше наградной лист, со 2-м же форсировал и реку Днестр… Причину этой расположенности я понял, познакомившись с воинской биографией тогдашнего комбата 2-го батальона капитана В. Ф. Новожилова. На момент вступления 52-й армии второго формирования в боевые действия на Левобережной Украине Василий Филиппович Новожилов был помощником командира полка по разведке. Далее видимо ситуация (боевые потери, что по ходу наступления не могли быть восполнены сразу) вынудили начальство поставить его на стрелковый батальон, благо и звание, и воинский опыт (а Новожилов отслужил срочную еще до войны, а затем участвовал в советско-финляндской войне) позволяли. Но одно дело заниматься разведкой – делом деликатным по методике и индивидуальным по исполнению, а другое – руководить большим коллективом в открытом бою, когда нужны совсем другие навыки… Думается, парторг полка капитан Сутырин, чувствуя это «слабое звено» в 861-м стрелковом, не случайно подставлял плечо комбату-новичку, как бы страхуя его от неуспеха в сложных (а на войне они всегда сложные!) ситуациях. И нужно сказать, 2-й батальон каждый раз оказывался на высоте. Что было причиной этому – хорошо поставленная в батальоне партполитработа, растущее мастерство руководства боем нового комбата или азарт «нижних чинов», сегодня уже сказать трудно. Известны только результаты, а они показательны!

Так вот, из рассказов отца времен моего детства мне известно, что во время форсирования Днестра 2-м батальоном был ранен командир. Руководство принял его заместитель – начальник штаба батальона. Но был убит… Находящийся в батальоне парторг полка капитан Сутырин оказался старшим по званию офицером и возглавил дальнейшие действия по форсированию реки и захвата плацдарм на правом ее берегу. Поставленная батальону задача была выполнена.

За это, согласно приведенному выше пункту из приказа Главковерха, он как командир, обеспечивший выполнение поставленной задачи, важной в общем стратегическом замысле, подлежал представлению к званию Героя Советского Союза.

Но этого не случилось. Вернее, представление было сделано, но не в адрес отца, а в адрес… комбата, который будучи раненым, реально руководить боем тогда не мог. Комполка это знал, но, как рассказывал потом отец, опираясь на то, что формальным руководителем отличившегося подразделения значился именно Новожилов, комполка решил оставить Золотую Звездочку в полку, поскольку на тот момент в его части Героев Советского Союза еще не было, в то время как в других полках дивизии они уже имелись. А ведь наличие бойцов и командиров, отмеченных высшим в стране званием – это знак престижа в профессиональной среде, показатель того, к?к твой полк воюет, что неизменно добавляет плюс и к репутации самого командира полка…

О том, что такая «подмена» действительно имела место, косвенным образом говорит и официальная биография комбата, представленного к высокому званию, опубликованная на сайте «Герои страны»:

«Батальон В. Ф. Новожилова 19 марта 1944 года форсировал реку Днестр в районе села Михайловка (ныне Ямпольский район Винницкой области, Украина) и захватил плацдарм. Действуя смело и решительно, бойцы уничтожили до 60 солдат противника и обеспечили переправу остальных подразделений полка. В ходе дальнейшего наступления 28 марта 1944 года в районе села Бушила (ныне Унгенский район, Молдова) противник нанес удар по нашим боевым порядкам. Соседи начали отступать. Батальон В. Ф. Новожилова при угрозе окружения стойко удерживал свои позиции, отразил все атаки противника, а затем, перейдя в контратаку, отбросил его на исходные позиции, уничтожив при этом более 100 вражеских солдат. В конце марта 1944 года 861-й стрелковый полк переправился через реку Прут и также захватил плацдарм. В районе населенного пункта Бахна (ныне жудец Яссы, Румыния) в течение 2 дней батальон В. Ф. Новожилова отразил 7 ожесточенных контратак противника и удержал занимаемые позиции.

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 13 сентября 1944 года за образцовое выполнение боевых заданий командования на фронте борьбы с немецкими захватчиками и проявленные при этом отвагу и геройство капитану Новожилову Василию Филипповичу присвоено звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали «Золотая Звезда».

 

Полагаю, в основу этой биографии положены формулировки из представления его к награде – единственного документа, где действия представляемого описаны в подробностях. И обратите внимание: в этом рассказе нигде прямо не сказано о личных заслугах награждаемого – везде обтекаемо «батальон В. Ф. Новожилова», в то время как в вышеприведенном наградном листе отца конкретно «т. Сутырин» в четырех абзацах назван трижды!..

Здесь же, спору нет, речь действительно идет о боевых буднях «батальона В. Ф. Новожилова», но то, что в данных операциях батальоном командовал именно представляемый к высокому звания Героя – ни слова, подразделение действует словно бы само собой…

Великая вещь – канцелярский язык. Как казуистически изложена суть событий! Вроде бы и не утверждается, что руководил боем сам представляемый, но в это время по должности именно он в этот период значился командиром 2-го батальона 861-го стрелкового полка и, выходит, написанное не ложь…

Таким образом, по существующей версии конкретная роль отца в деле обеспечения переправы через Днестр, захвате и удержании плацдарма как бы ушла в песок… Остались только общие фразы: «В боях при форсировании р. Днестр и подходу к государственной границе СССР т. Сутырин несмотря на трудные условия, под сильным артминобстрелом и действием авиации противника всегда находился в подразделениях, ведущих бой…» Всего-то… По сути – правда, но далеко не полная и, следовательно, искаженная…

Тут еще следует заметить, что парторг полка, находящийся «всегда в подразделениях ведущих бой», тем не менее, в списках полка не значился, ибо был номенклатурой политорганов и подчинялся не командиру полка, а политотделу дивизии и, значит, в определенном смысле был в полку как бы «чужим», не своим. Отсюда и стремление комполка удержать Золотую Звезду у себя в части, несмотря на действительное положение вещей… К тому же, полагаю, после упразднения в Красной Армии должности политкомиссаров и введения единоначалия, ревнивое отношение строевых командиров по отношению офицерам-политработникам не было окончательно изжито. Ведь боевые приказы хоть по армии, хоть по фронту подписывали как командующий, так и член Военного совета, который был оком партии, и без его подписи приказы считались недействительными.

В конфликтных ситуациях слово члена Военного совета было весомо. Так известно, что генерал Батицкий, на момент рассказываемых событий – командир 73-го стрелкового корпуса, куда входила и 52-я армия – так же не получил своей Золотой Звездочки, потому что воспротивился этому как раз член Военного совета фронта. Так что двойная власть в армии перестав быть явной, оставалась как бы подспудной…

(Вообще несправедливость в деле награждений в годы Великой Отечественной случалась не однажды. И это было огорчительно для обделенных, потому что в отличие от современных военнослужащих воины Красной Армии шли в бой не за бонусы и сертификаты, не имея никакой в современном смысле страховки от ран и увечий. Они шли, потому что понимали: напавшему врагу другой язык непонятен – только пуля и только штык, при этом совсем не факт, что враг в поединке окажется менее расторопным, чем ты… И вот эти золотые и серебряные звезды и латунные и бронзовые кругляшки на ленточках, именуемые боевыми наградами, были той моральной валютой, которая ценилась как в рядах воевавших, так и в глазах тех, кто оставался в тылу. Вернешься с пустой грудью – значит, плохо воевал. А если хорошо, то что же тебя не отметили?..

В первой главе этого повествования я упоминал красноармейца 3-й гвардейской дивизии В. Станцева. После войны он дослужился до майора, стал военным журналистом и признанным поэтом. И вот однажды, уже в наши дни, когда Венедикт Тимофеевич пришел на какое-то торжество в кителе со всеми регалиями, я заметил, что у ордена Красной Звезды на правой стороне его груди отбита эмаль на одном луче. «Как это вы награду-то подпортили?..» – спросил. «А, – махнул он рукой, нисколько не печалясь. – Не люблю я этот орден…» Разумеется, я пристал с расспросами и Станцев рассказал историю – не схожую по сути с историей моего отца, но идентичную по результату.

В самом конце войны его, молодого солдата, старшие по возрасту и опыту солдаты оставили одного в окопе у пулемета, а сами отправились развлекаться с немецкими фройляйн. Уже ясно было, что войне капут и никто ничего особо не опасался… А тут как раз прямо на наш пулемет из лесу вышел враг числом до батальона. И вот боец Станцев в одиночку, непрестанно меняя позицию, принял на себя не одну сотню гитлеровцев. Удивительно, как он выстоял? Просто молодой был и жить хотелось… Когда уж было совсем каюк подступил, прибежали на шум боя старослужащие и, что называется, все сливки с этого боя сняли… Выяснилось, что то были эсэсовцы, которые, спасаясь, пытались уйти в американскую зону. Но, значит, не смогли… Так вот, сержантам-старослужащим за этот подвиг вручили по Красному Знамени, а молодому и скромному рядовому Станцеву как личности вроде не первого ряда в этой истории – только Красную Звездочку… Что тут скажешь? Несправедливо обойден достойной наградой, но выяснять истинное положение дел не стали. Главное, враг не прошел, а кто при этом жал на гашетку, кто жал немецких девок на перине – не важно. История пишется широкими мазками… Вот отчего Венедикт Тимофеевич и не любил этот орден и не переживал о щербине на его луче…

Другой случай. Ветеран войны П. К. Аваев, тоже, кстати, ветеран 3-й гвардейской дивизии, рассказывал мне, когда был жив, что среди них, «ветеранов ВОВ» есть один, у которого аж четыре ордена Отечественной войны I степени, чего в принципе быть не могло, так как награждение шло по восходящей… А ларчик просто открывался: имярек служил начальником штаба и по должности занимался составлением наградных листов на отличившихся. Ну, и себя время от времени не забывал. Других наград в его сейф видимо не поступало, отсюда и однообразие… Правда или нет, не знаю. Как говорится, за что купил, за то и продаю.

Но вот и другой подобный случай. Ветеран войны И. С. Недвига, на фронте минометчик, а в послевоенное время шахтер на Луганщине, оставил письменные воспоминания о том, что пережил за долгую жизнь. Есть там и такой случай, когда штабная машинистка, ППЖ начальника штаба бригады (на армейском сленге того времени – «походно-полевая жена»), была отмечена своим хахалем аж тремя орденами Красной Звезды по разным поводам, в то время как действительные заслуги реально воевавших солдат оценивались всего лишь медалькой «За боевые заслуги»…

Случалось и другое. Отец рассказывал, что бывали случаи: бойцы идут в атаку, упал убитый, шедший рядом нагнулся, откол от его пробитой груди медальку, какой у него самого нет, приколол себе и дальше побежал – «ура!». О том, что к этой медали рано или поздно понадобится удостоверение, никто тогда не думал…

Вот такие истории.)

Кстати, об отцовском ордене. Наградной лист на него ушел дальше, получил согласительную визу начальника политотдела дивизии подполковника Смирнова, но на каком-то этапе еще один начальник, не ведавший об истинной подоплеке этого награждения, понизил степень ордена до II-й. Ее отцу и вручили…

А комбат Новожилов получил свою Золотую Звездочку вкупе с орденом Ленина и всю оставшуюся войну провоевал в том же полку. Не знаю, какие были у него отношения с отцом дальше. Подозреваю, он все же чувствовал свою моральную вину перед истинным «именинником» той днестровской переправы, хотя личной вины его никакой в этом не было – не он решил, чтобы получилось так, как получилось…

В нашем семейном альбоме, где собраны снимки всех родных, двоюродных и даже троюродных родственников, который я в детстве любил рассматривать, было фото неизвестного мне человека – военного в белом кителе с Золотой Звездой. «Кто это?» – спросил я мать. Она ответила, что это товарищ, с коим отец вместе воевал. На обратной стороне снимка была надпись:

«На добрую память товарищу суровых военных лет Алексею Ивановичу Сутырину от сослуживца В. Ф. Новожилова. Суровикинский РВК Сталинградской области».

Ответил отец Новожилову на письмо или нет, не помню. Знаю лишь, что при мне переписки между ними не было и никаких особых чувств в адрес «дублера» отец при мне не высказывал. Видимо действительно его сильно задела эта наградная несправедливость, не случись которой воинская карьера отца была бы совсем иной, как и жизнь после войны…

Но война продолжалась. После Днестра был еще Прут, который тоже надо было форсировать. А за Прутом – уже другая страна, Румыния.

Всё, на этом участке фронта территория нашей страны была освобождена. 2-й Украинский первым из фронтов вышел на государственную границу. И опять, как в 1812-м, вставал вопрос: как быть дальше – удовлетвориться или воевать до полной и безоговорочной? И опять, как в 1812-м, было принято решение гнать врага до упора, но при этом добить его в логове, чтобы не повторились история с возвращением Наполеона.

Но действия на чужой территории – это нечто иное. Здесь нужен, понимаешь, политес, именуемый дипломатией. И вот политорганам в армии была поставлена задача подготовить наших доблестных воинов к уважительному отношению к местному населению. Сложность была в том, что Румыния – такой же агрессор, как Германия, и их многочисленные части мало того, что были в Одессе и Крыму, но дошли до Кавказа и воевали под Сталинградом. Другой разговор, что вояки из румын аховые…

В те годы среди наших была популярна такая частушка:

 

Немцы отдали приказ:

Всех румынов на Кавказ.

А румын не дурной –

На каруцу и домой…

 

Каруца – это телега такая.

Как вспоминает маршал И. С. Конев, румыны в процессе нашей боевой операции на своих границах, чувствуя за кем сила, массами сдавались в плен, и это уже стало создавать для Красной Армии определенные трудности.

«Офицер 52-й армии,– пишет он, – одним из первых, опередив на «студебеккере» с боеприпасами подходящие к Пруту передовые части, ночью подъехал к реке, когда отходил последний паром с отступавшими румынскими солдатами. В темноте капитан принял румын за своих. Он приказал погрузить на паром машину и с несколькими солдатами стал переправляться на противоположный берег. Румын было около 40 человек. Оценив обстановку, капитан обратился к ним:

Молдаване есть среди вас?

Нашлись три солдата из Молдавии.

Вы должны помочь мне сгрузить боеприпасы и пригнать обратно паром. Всем румынам передайте, что я отпускаю их по домам, если они не хотят попасть в плен… Оружие сложить на пароме.

Нужно сказать, что во многих случаях наши воины в тот период уже не брали румынских солдат в плен, а, отобрав оружие, отпускали их домой.

Особенно хорошее отношение проявляли наши воины к румынским подразделениям, самостоятельно прекратившим всякое сопротивление».

Такое отношение к недавнему противнику вскоре оправдается. Видя, куда дует ветер, румынский король Михай вкупе с местными коммунистами произведет государственный переворот и свергнет прогерманское правительство Антонеску. Румыния из сателлита Германии превратиться в союзницу СССР и повернет оружие против остающихся еще на ее территории немецких и венгерских войск, что, конечно же, станет успехом советской дипломатии.

Но это произойдет только в конце августа. А пока в марте – апреле 1944 г. 2-й Украинский, пройдя в процессе осуществления Уманско-Ботошанской операции по бездорожью и распутице порядка 400 км и выйдя на госграницу СССР, перешел к обороне. Растянутость тылов и отставание соседей слева – 3-го Украинского, не позволяли ему продолжить наступление в прежнем темпе.

Из Журнала боевых действий 52-й армии:

«Противник в течение 1.5.44. на всем фронте ограничился редкой боевой активностью…

Войска армии временно перешли к жесткой обороне на всем фронте армии с задачей: прочно закрепить захваченный плацдарм севернее ЯССЫ, измотать противника, пополниться живой силой, техникой, боеприпасами и в дальнейшем возобновить решительное наступление…»

Впереди 52-ю армию ждала не менее важная операция – Ясско-Кишиневская, вошедшая в историю Великой Отечественной как Седьмой Сталинский удар.

Но еще до начала этой операции в руководстве произошли изменения. 24 апреля командующий 73-м стрелковым корпусом, в который входила 294-я стрелковая дивизия, генерал-майор П. Ф. Батицкий был назначен на должность командующего 50-го стрелкового корпуса. А в начале мая 1944 г. и маршал И. С. Конев возглавил соседний 1-й Украинский фронт после отзыва командовавшего им маршала Г. К. Жукова в Ставку. 2-й Украинский принял генерал армии Р. Я. Малиновский…

Снова из Журнала боевых действий:

«20 и 21.5.44.

Командарм решил: продолжать укреплять занимаемые позиции и активизировать разведку противника.

Проведены сборы комбатов по теме: «Наступление стр. б-на на сильно укрепленную полосу противника» и сборы начальников оперативных и шифровальных отделений дивизий и корпусов.

22,23,24.5.44

Проводятся сборы командиров стр. батальонов, стр. и пулеметных рот, снайперов, наблюдателей, истребителей танков, ад”ютантов батальона и ПНШ (Помощников начальника штаба. – В. С.)…»

Как видим, темы сугубо специальные – прикладные, а не партийно– политические. Этим объясняется то, что у парторга полка нашлось время сняться у приезжего фотографа, который видимо специально подгадал свой приезд к сборам – когда много клиентов. Ведь война войной, а потребность в таких вещах неизбывна: как не послать домой снимочек, когда ты сегодня жив-здоров, завтра – кто знает…

А фотограф-то настоящий, со спецосвещением, как в ателье, с камерой на штативе, со стеклянными кассетами (это чувствуется по четкости изображения). Дефицит фотоматериалов, а также формат солдатского письма-треугольника продиктовали и небольшой размер фотографии – 8,5х6. При печати этот подлинный фотомастер использовал т. н. маску, чтобы, с одной стороны, размыть фон, а с другой чуть украсить снимок причудливыми зигзагами.

Для съемки отец надел новую, неокопную, гимнастерку с двумя своими наградами на новеньких, переливающимся муаром ленточках – красно-белой и оливково-зеленой (орден Отечественной войны ему еще не вручен), новенькими капитанскими погонами, блестящими начищенными пуговицами, аккуратно пришитым подворотничком, через правое плечо – тонкий ремешок портупеи… Полученный негатив фотограф потом еще слегка подтретуширует в области прически, чтобы даже отдельные волоски были видны в общей массе зачеса назад…

На обороте надпись:

«На долгую память дорогой любимой жене, другу жизни Нате от друга жизни Алеши. Румыния. 21.5.1944 г.»

Больше слов не поместилось. Да и нужны ли они? Главное – образ и подтверждение того, что жив. И обязательно дата: письма-то долго идут…

Возможно, тогда же в 294-ю стрелковую дивизию нагрянули и деятели искусств и не просто с концертом, а с песней о 294-й Черкасской, к этому времени уже удостоенной и ордена Богдана Хмельницкого 2 ст. Слова ее сочинил Иван Молчанов, а музыку написал руководитель ансамбля песни и пляски НКВД, брат известного композитора Исаака Дунаевского Зиновий Дунаевский.

 

Эх, Черкасская родная!

 

Ходит ветер по отрогам,

Пушки грянули в закат, (да в закат);

Бродит слава по дорогам

От Хорола до Карпат, (до Карпат)!

 

Эх, Черкасская родная,

Налегай и – враг бежит, (враг бежит)…

От Днепра и до Дуная

Путь-дороженька лежит, (лежит).

 

Мы дрались в боях умело,

Без зари и на заре, (на заре) –

У Хорола и у Смелы

Дали жару немчуре, (немчуре)!

Эх, Черкасская родная, и т.д.

 

Мы Черкассы брали с жаром,

Показали лихой задор, (эх, задор),

И «Черкасскими» недаром

Мы зовемся с этих пор, (с этих пор).

Эх. Черкасская родная и т. д.

 

Мы врага лупили круто…

И бежала немчура (немчура)

И у Буга, и у Прута,

У Днепра и у Днестра, (у Днестра).

Эх, Черкасская родная, и т. д.

 

Мы своих героев помним:

Слава вам во век веков, (слава вам) –

Командир лихой Истомин

И разведчик Молотков, (Молотков)!

Эх, Черкасская родная, и т. д.

 

Встанет солнце над туманом,

Над дивизией живой (над живой),

Где Хмельницкого Богдана

Дух витает боевой (боевой),

Эх, Черкасская родная, и т. д.

 

Ходит ветер по отрогам,

Пушки грянули в закат, (да в закат).

Наши славные дороги

Довели нас до Карпат, (до Карпат).

 

Эх, Черкасская родная,

Налегай и – враг бежит, (враг бежит)…

От Днепра и до Дуная

Путь-дороженька лежит, (лежит).

 

Листовка с текстом этой песни сохранилась в семейном архиве. Сложенная в несколько раз, уже потертая на изгибах, она, должно быть, долго носилась отцом в нагрудном кармане, пока не подошло время отправки очередного письма семье. Вот в него он этот фронтовой «сувенир» и вложил. А семья – сберегла.

Вспоминаю, что отец говорил потом, что эта песня – не единственная об их дивизии. Была и другая, в которой автор упомянул и его фамилию. Но текст ее не сохранился. Возможно, сыновья затаскали в школу, показывая и гордясь… Думаю, когда-нибудь наткнусь на этот текст по случайности в книге или интернете и порадуюсь этакому привету из ХХ века…

А в июне 1944 г. капитан Сутырин распрощался с 861-м стрелковым полком 294-й стрелковой дивизии: его назначили секретарем парткомиссии соседней 254-й дивизии в составе того же 73-го стрелкового корпуса 52-й армии.

Что это за должность? В первой главе нашего повествования, как впрочем и во второй, писалось, что одной из задач политработы в армии было увеличение рядов ВКП(б) – Всесоюзной коммунистической партии (большевиков). В результате неустанной работы парторгов особенно в период, когда действия Красной Армии перешли в победную фазу, число бойцов и командиров, подававших заявление в партию, возрастало. Принятые в первичной организации – непосредственно в полку, кандидаты рассматривались уже в политотделе дивизии и вот органом, который занимался непосредственно рассмотрением кандидатур таких «неофитов» и являлась дивизионная парткомиссия. Она выносила решающий вердикт – достоин или не достоин – заводила на него персональные документы члена партии (типа личного дела), выписывала и вручала партийные билеты. Кроме этого, разумеется, вела учет всех коммунистов в дивизии и была подотчетна соответствующей службе политотдела армии. Учитывая, что идеологическая составляющая Красной Армии была второй по важности – по сути, политическим обоснованием ее основной – боевой – деятельности, назначение отца можно считать повышением по службе.

Думаю, здесь сыграло роль то, что до войны он работал все же секретарем райкома, и работа с кадрами ему была знакома. Ну и два ордена на груди – тоже не последний аргумент в плане авторитетности кандидата на освободившуюся должность.

О новой дивизии известно, что она начала войну так же на Северо-Западном направлении, воевала в составе 11-й и 27-й армий, а в мае 1943 г. прошла переформирование, была включена в состав 52-й армии и вместе с ней дошла до берегов Днестра и Прута. К июню 1944 г. она была уже так же Черкасской и трижды орденоносной. За пять недель боев на Правобережной Украине и Молдавии дивизия была отмечена орденами Красного Знамени, Суворова и Богдана Хмельницкого да еще ей была вынесена благодарность Верховного главнокомандующего.

В конце июня дивизия вернулась на левый берег реки Прут и приступила к подготовке к новому наступлению. Была проведена штабная игра, в которой руководство дивизии отрабатывало участие во втором эшелоне наступающих войск 2-го Украинского. 254-й предписывался прорыв второй полосы обороны противника и дальнейшее его безостановочное преследование. Командарм 52-й генерал Коротеев проинспектировал подготовку своих подопечных и признал ее соответствующей поставленной задаче.

В августе 254-я стрелковая дивизия приняла участие в Ясско-Кишиневской стратегической наступательной операции, проводимой двумя Украинскими фронтами – 2-м и 3-м, с целью ликвидации крупной группировки врага западнее столицы Молдавии. Вражеское воинство составляло здесь аж 900 тыс. чел., но Красная Армия была уже сильнее – наша живая сила, сосредоточенная на двух фронтах, насчитывала 1314200 чел. Превосходство было и в военной технике: 16000 орудий и минометов у нас – 7600 у них; 1870 танков и самоходных артиллерийских орудий у нас и 400 танков и штурмовых орудий у врага; 2200 самолетов у наших и 810 самолетов у противника.

Передав несколько дивизий на другой театр военных действий и несколько ослабив себя, враг, тем не менее, создал глубокую линию обороны из нескольких полос полного профиля. Однако когда утром 20 августа началось наше наступление, предваряющая его артподготовка начисто снесла первую линию немецко-румынских укреплений. Артиллеристам помогала и штурмовая авиация. По воспоминаниям участника битвы И. М. Новохацкого, все средства обороны, возведенные немцами, на десяток километров вглубь были уничтожены напрочь…

И в этом случае нашими штабистами планировался охват немецко-румынской группировки с двух сторон с последующим полным окружением ее и уничтожением. Как говорится, русский долго запрягает, но быстро ездит: осуществление операции, которая в состоянии секретности готовилась не менее трех месяцев, заняло всего 10 дней. 29 августа она была завершена полным разгромом противника.

254-я стрелковая дивизия, действовавшая во втором эшелоне, 22 августа перекрыла шоссе Яссы – Васлуй. 23-го вела наступление на г. Бырлад. Затем, изменив направление, двинулась на восток и соединилась с войсками действовавшего навстречу 3-го Украинского фронта. В заключительной фазе операции 254-я вела тяжелые бои с частями окруженной немецкой группировки, которые пытались выбраться из мешка. В боях принимали участие все, включая штабных и взводы хозобеспечения. Разумеется, в первых рядах были и политработники дивизии…

Как раз на четвертый день проведения Ясско-Кишиневской стратегической наступательной операции, когда уже было ясно, в какую сторону дует ветер, в румынской столице Бухаресте и произошло то по форме своей фельетонное восстание во главе с королем Михаем и коммунистами, что свергло пронемецкое правительство и объявило войну Германии. Политически это был важный для нас шаг: от Гитлера отпал союзник и стал союзником нашим. И дело было не в том, что румынская армия явилась весомой гирькой на весах будущей победы Красной Армии, а в том, что с отпадением Румынии от стран оси противник терял доступ к нефтяным промыслам в Плоешти и портам на Черном море, что лишало его стратегического маневра на правом фланге восточного фронта…

Война – это не только победы, но и потери. Уместно будет привести и здесь статистику цены, заплаченной обеими сторонами за это сражение.

Наши потери составили 67130 чел. (13197 чел. – безвозвратные), в то время как противник лишился порядка 135000 чел. – в два раза больше. Парадокс в том, что наступали мы, а в наступлении, как известно потери планируются 3:1, вышло же наоборот! И это было явным предвестием исхода войны в пользу Советского Союза.

31 августа войска 2-го Украинского фронта вошли в Бухарест. Но это была не 52-я армия – она сосредоточилась юго-западнее Ясс и дальше на запад не пошла. На нее у Верховного главнокомандования были другие виды (она ведь изначально создавалась как резерв Ставки).

Части и соединения 52-й армии согласно директивному распоряжению Ставки Верховного главнокомандования от 29. 8. 44 г. были выведены из боя, сосредоточились в указанных пунктах и, погрузившись в эшелоны, отправились в северном направлении. К 19.00 6 октября они прибыли в район г. Владимир-Волынский на советско-польской границе. Весь дальнейший месяц шло пополнение, доукомплектование и боевая учеба. Воинами анализировался опыт победно завершенной Ясско-Кишиневской операции и отрабатывались навыки индивидуального и коллективного боя в предстоящих сражениях на главном – Берлинском – направлении действия наших войск.

 

И вот тут в воинской биографии отца есть мирная пауза. Собственно, в рукописном послужном списке таковая не значится: в октябре прекращается его деятельность секретарем парткомиссии 254-й дивизии и начинается служба в новом качестве. Однако мне известно, что еще заранее капитан Сутырин знал, что ему предстоит поездка в тыл – именно в Харьков. Зачем – с точностью сказать не могу: либо за утверждением в новой должности, либо на учебу. Но он сообщил семье в Златоуст, что в такое-то время будет в этом городе и попросил мать с детьми приехать в Харьков повидаться после более чем двухлетней разлуки. Как раз в 1944 г. находящийся в эвакуации на Урале насосный завод собрался обратно на Украину. И семья Успенских, в которой жили наши, сообщила матери о том, что ее с детьми и младшей сестрой могут взять в этот эшелон. И они, конечно, не смогли упустить этот предоставленный судьбой шанс поспешить на встречу с отцом и мужем.

В своих поздних прижизненных воспоминаниях брат назвал этот завод харьковским. Я поинтересовался и действительно обнаружил в этом городе такой завод. Когда я послал туда запрос насчет того, в котором месяце 1944 г. предприятие вернулось домой, выяснилось, что Харьковский насосный завод существует всего лишь… с 1965 г. и, следовательно, ни в какой эвакуации быть не мог… Но мир не без добрых людей! Тамошний менеджер по административной работе Светлана Куклич, ответившая на мое письмо, высказала предположение, что вероятно имеется в виду насосный завод из пгт Свисса, что в соседей Сумской области, откуда она сама родом. Светлане известно, что ее дед в годы войны действительно был с заводом на Урале…

Я снова обратился к электронной палочке-выручалочке и в скудных сведениях об эвакуированных в Златоуст предприятиях нашел это непривычно звучащее для нашего уха название: Свисский насосный завод! Значит, предположение верное. Но в исторической справке о предприятии сказано, что в 1944 – 1948 гг. завод восстанавливался, то есть не работал… В то же время мне известно, что прибыв в Харьков, моя мать устроилась работать на насосный завод, куда ее определил знакомый Успенских по имени Борис Елизарович, видимо начальник одного из цехов этого завода, который и взял наших в эшелон. Отсюда я делаю гипотетический вывод, что пока шло восстановление предприятия в Свиссе, насосный завод какое-то время работал на харьковских площадях…

Полагаю, дед Светланы, к которому она обещала обратиться за справкой, подтвердит мой домысел.

Любопытные воспоминания оставила народная артистка СССР Людмила Гурченко, в детстве жившая в оккупированном в Харькове и помнившая обстановку в городе после его освобождения в августе 1943 г.:

«В Харьков стали возвращаться после эвакуации – и не только харьковчане, но и жители других городов. Всех надо было обеспечить жилплощадью.

На остававшихся в эвакуации смотрели косо. Их в первую очередь переселяли из квартир и комнат на этажах в подвалы. Мы ждали своей очереди.

В классе вновь прибывшие объявляли оставшимся при немцах бойкот. Я ничего не понимала и мучительно думала: если я столько пережила, столько видела страшного, меня, наоборот, должны понять, пожалеть… Я стала бояться людей, которые смотрели на меня с презрением и пускали вслед: «Овчарочка». Ах, если бы они знали, что такое настоящая немецкая овчарка. Если бы они видели, как овчарка гонит людей прямо на смерть, прямо в душегубку… эти люди так бы не сказали… И только когда на экранах пошли фильмы и хроника, в которых были показаны ужасы, казни и расправы немцев на оккупированных территориях, эта «болезнь» постепенно стала проходить, уходить в прошлое…»

Да, вот и такая еще правда о человеческих взаимоотношениях в период войны. Мол мы там, далеко от дома по 14 часов у станка стояли, от усталости и недоедания с ног валились, а вы тут – под врагом – как бы жировали… Ну, тех кто действительно жировал быстро вычислили. Л. Гурченко вспоминает, что при «вторых немцах» (Харьков освобождали дважды – первый раз в феврале 1943 г.) оккупанты с трудом уже могли набрать себе помощников из местных – после первого прихода наших советская комендатура быстро изловила коллаборационистов и палачей и отправила их кого на виселицу, кого к стенке. Возмездие наступило сразу же. Поэтому придя вторично, враг уже испытывал значительные трудности с лояльностью в свой адрес. Что, конечно, не умаляло, а наоборот усиливало его зверства по отношению к харьковчанам…

Наши приехали в Харьков год спустя, в 1944-м, и таких «взрослых» подробностей о тогдашней харьковской жизни я от них позже не слышал. Наоборот, мать говорила, что люди в Харькове добрые, хотя не всегда был понятен их язык (директивная украинизация 1920 – 30-х гг. изменила языковой фон этого южнорусского города, который до 1934 г. выполнял роль столицы УССР), но «большинство в нашем цеху говорило по-русски». Знаю, что прибывшие Сутырины сняли себе жилье где-то на окраине. Написали отцу свой новый адрес. Мать устроилась на завод, братья пошли в школу и стали ждать появления отца.

Как им жилось? По воспоминаниям моего старшего брата Бориса, «чтобы достать продукты, приходилось ходить на рынок и выменивать белье на стакан кукурузы или фасоли. А уголь для печки собирали на отвалах, где чистили паровозные топки…»

Отец появился внезапно – однажды днем, когда мать была на работе, Стасик-первоклассник в школе, а на хозяйстве оставался один Борис, учившийся во вторую смену. Поесть в доме было нечего, и они отправились на базар, где отец купил курицу. После обеда сын ушел в школу, а отец остался дожидаться остальных…

Больше ничего конкретного мне, пожалуй, об этой харьковской встрече не известно. Но одна фотография из семейного альбома пробуждает в моей памяти еще один весьма существенный эпизод: на снимке отец, мать, ее сестра Александра, брат Дмитрий и еще один военный … И я начинаю вспоминать рассказы старших, что де в то же время, когда в Харькове оказался отец, туда подъехал и дядя Дима, старшина-минометчик, получивший отпуск. Ехать ему было некуда: родители в Астрахани умерли еще в 1942 г., а тут в Харькове – аж две сестры, свояк и племянники!

На снимке нет детей – моих братьев, но зато трое военных (третий – боевой товарищ дяди Димы) при орденах и медалях, и две молодых женщины – моя мать и ее младшая сестра. В то время, разумеется, не было ни смартфонов, ни ай-падов и для того, чтобы запечатлеть встречу на память, надо было идти в ателье…

Казалось бы, какие там ателье, когда город всё еще не очухался от войны и чуть ли не в каждом квартале попадаются руины и дома с пустыми окнами. Но в том и дело, что частная инфраструктура тогдашнего города была порой более жизнеспособна, нежели государственная. Мать потом вспоминала, что их поначалу удивило наличие в Харькове большого числа пекарен (как им думалось), о чем свидетельствовали вывески на стенах. Но Борис Елизарович объяснил, что «перукарня» – это парикмахерская. Услуги мастеров этой профессии востребованы как в мирное время, так и в военное. Полагаю, они и при немцах не закрывались. Вечный хлеб! То же и фотографы…

Сегодня общие (семейные) снимки вышли из моды, тем более, что нынче посредством мобильника – каждый сам себе режиссер. А тогда образ родного человека можно было сохранить только на фотоснимке. Тем более, что когда состоится следующая встреча (и состоится ли?) – Бог весть. Ведь война продолжалась и трое из пятерых запечатленных на снимке должны были ее заканчивать…

Снимок, напечатанный на трофейной бумаге Agfa, не имеет рукописных пометок на обратной стороне. Оно и понятно: все участники съемки разобрали себе по экземпляру и надписали лишь те, что были отправлены родным в тыл. Отсюда документального подтверждения, что снимок сделан именно в Харькове и в 1944 г. у меня нет. Но… но я не впервой сталкиваюсь с ситуацией, когда истину приходится восстанавливать по косвенным признакам.

А они здесь таковы. Сравниваю разные по времени снимки тети Саши и вижу, что «харьковский» – ближе всего к другому, датированному 1945-м. На снимках второй половины 40-х она уже выглядит старше и серьезней – как же, дипломированная учительница, да к тому же замужняя. А здесь – веселая беззаботная девчонка, студентка… И мать молода и скромно одета, еще в довоенное – повседневный серый жакет. Значит, сидящий рядом отец прибыл еще не из заграничного похода, без трофейных подарков… И по наградам: потом, в 1945-м его удостоят третьего ордена, а на этом снимке у него на груди только первых два и медаль… Так что всё говорит за то, что этот снимок – действительно свидетельство той давней встречи родных осенью 1944 г., в Харькове…

Сколько дней удалось им побыть вместе, я тоже не знаю (и спросить теперь не у кого). Представляю себе громкие разговоры за столом о победных боях. У дяди Димы тоже два ордена. Он со своим минометным расчетом освобождал Бердичев, значит, воевал на 1-м Украинском, в составе которого теперь предстояло наступать и отцовской 52-й армии. Наверняка помянули своих пропавших без вести братьев: отец – младшего, Владимира, дядя Дима и мать – старшего, Алексея… Наверное, говорили о том, что «пропал без вести» – это еще не значит погиб. Может, в плену, а может, в партизанах. Вот кончится война и всё прояснится…

Благодаря этому снимку я узнал, что осенью 1944 г. отец уже был майором. Теперь ему как старшему офицеру положен ординарец. Знаю, что таковой у него имелся, звали его Миша и был он харьковчанином. Вот такие совпадения! Значит, и он сидел у своей родни за столом где-то в другом районе большого города и тоже рассказывал «об огнях-пожарищах, о друзьях-товарищах».

 

Глава третья

 

Догонять свою 52-ю армию отцу и его ординарцу пришлось поездом и на попутках – через Киев, Житомир, Ровно…

В юные годы отцу с семьей пришлось побывать в будущей столице Украины. В начале 1920-х гг. из голодного Поволжья, откуда они подались в приднепровские края, Киев виделся спасительным раем, где сытно и мирно. Но город, переживший неоднократную смену власти в течение недавней гражданской войны, встретил Сутыриных жестоко. Глава семьи мой дед Иван Петрович подхватил тиф и вскорости скончался. Его схоронили где-то в отрытой вручную нише высокого правого берега Днепра и осиротевшая семья что называется не солоно хлебавши двинулась обратно – в Астрахань… Но детская память наверняка запечатлела большой красивый, с виду богатый город.

Теперь же, в конце 1944 г., прежний лоск с Киева был содран двухлетней немецкой оккупацией. Главная улица – Крещатик – представляла собой сплошные руины. «Культурные эуропейцы», нехотя покидая этот самый крупный город украинского Правобережья постарались оставить о себе память беспощадных разрушителей. Знали, что били по самому дорогому. Досталось и Лавре, и другим знаковым местам Киева…

В Житомире разрушения имели другую причину. Город Красная Армия освобождала дважды. В первый раз – в ноябре 1943 г. – удержать его нашим не удалось. Немцы, возвратясь, сосредоточили в Житомире крупный силы, перемещенные с западного фронта. Потеряв Киев, они ни в какую не хотели сдавать этот крупный опорный пункт на Правобережье, и потому нашей артиллерии пришлось постараться сверх меры. Весь Старый Город, выстроенный в XVIII – XIX веках из необожженного кирпича, пал под ударами наших пушкарей. Были и другие разрушения… Комендатура разместила отца и Мишу на ночлег в самом центре, где остался нетронутым двухэтажный дом на углу Гоголевской и Михайловской.

После войны мы (уже и я) жили в Житомире, и отец показал мне этот дом, выходивший торцом на скверик. По местной моде вход на второй этаж здесь был не через общий подъезд, а по отдельной железной лестнице, что вела снаружи к единственной двери в глухой торцевой стене-брандмауэре. «Вот там мы и ночевали вдвоем прямо на полу, подстелив шинели», – помню я слова отца. В 70-е гг. старый дом снесли и выстроили на его месте новый, тоже двухэтажный, ресторан «Смоленск», названный в честь российского города-побратима…

Полагаю, свою воинскую часть майор Сутырин догнал уже в Польше. С октября 1944 г. войска 52-й армии в составе 1-го Украинского фронта были сосредоточены в районе населенных пунктов Розвадув, Ежове, Руд#ник.

Новая должность отца в принципе оставалась прежней – секретарь парткомиссии, но только теперь уже не одной дивизии, а политотдела всех спецчастей 52-й армии.

Признаться, когда я прочитал об этом в послужном списке отца, то задумался: а что же такое спецчасти? По инерции мышления на ум сразу пришли какие-то спецподразделения по диверсионной работе в тылу врага или что-то вроде СМЕРШа или даже штрафных рот… Но все оказалось проще. К специальным частям относились все те, что обеспечивали деятельность основных боевых единиц – стрелковых, танковых, артиллерийских, авиационных. Иными словами это отдельные армейского подчинения инженерные части, части химзащиты, средств связи, ремонтно-эвакуационные для вывоза с поля боя поврежденной вражеским огнем боевой техники и восстановления ее, а также минеры, саперы, огнеметчики, маскировщики, придававшиеся в случае необходимости боевым частям для выполнения специфических задач. А кроме того отдельные артиллерийские и танковые части, не входившие в состав основных профильных единиц – их придавали на время тем же стрелковым частям для усиления и поддержки в период наступления. И поскольку таких частей в 52-й армии было не мало, для ведения среди их состава партийно-политической работы был образован специальный политотдел, а секретарь парткомиссии занимался деятельностью по рассмотрению заявлений, рекомендаций и приему бойцов и командиров этих частей в члены Всесоюзной коммунистической партии (большевиков) – ВКП(б).

Роль спецчастей в последний – наступательный – период войны была как никогда прежде активной. Как воспоминают ветераны инженерных войск, теперь уже, как правило, форсирование множественных рек проходило не на подручных средствах, а по наведенным мостам. Понтонов в армии на последнем этапе войны было с избытком.

Летом 1944 г. в каждой общевойсковой армии появились штатные инженерно-саперные бригады в составе четырех профильных батальонов плюс моторизованная инженерно-разведывательная рота и легкий переправочный парк. Были созданы также штурмовые инженерно-саперные бригады, в которые были включены батальоны ранцевых огнеметов.

Кроме того, были созданы отдельные отряды разминирования, что тоже были переданы вновь созданным инженерно-саперным бригадам.

«Инженеры»-разведчики выясняли инженерную составляющую вражеской обороны, намечали пути ее преодоления, под защитой огня стрелков и танкистов проделывали в ней проходы. То есть наступательные действия наших войск уже должны были идти по приготовленному и, следовательно, менее опасному пути. Огнеметчики помогали справиться с дотами и дзотами противника. Так что помощь спецчастей основным силам Красной Армии была весьма ощутимой.

В активную фазу после длительного доформирования и боевой учебы 52 армия вступила 12 января 1945 г. К этому времени уже завершилась Львовско-Сандомирская операция, нашими на левом берегу Вислы был отвоеван большой плацдарм – 75 км в ширину и 55 км в глубину. С него и предстояло начать новую наступательную операцию, названную Сандомирско-Силезской.

Командующий 1-м Украинским фронтом Маршал Советского Союза И. С. Конев:

«К началу операции железные дороги в тылу фронта были восстановлены… а также проведены большие работы по ремонту техники и автотранспорта. К войскам подвезено необходимое количество боеприпасов, горюче-смазочных материалов и продовольствия. Запасы снарядов и мин всех калибров составили у нас четыре боевых комплекта. Автобензина имелось больше пяти заправок, авиабензина девять заправок, дизельного топлива четыре с половиной заправки. Всех этих материальных средств, с учетом их пополнения, было достаточно для осуществления крупной операции на большую глубину…

Нам предстояло пройти от Вислы до Одера, на глубину до 500 километров. Противник заблаговременно подготовил на этом пути семь оборонительных полос. Большая часть их проходила по берегам рек Нида, Пилица, Варта, Одер, которые сами по себе являлись преградами. Трое из этих полос занимали войска неприятеля. За спиной врага был Берлин: выбора уже не оставалось. Не устоять – значит подписать себе смертный приговор. Мы понимали это, и твердая решимость, несмотря ни на что, опрокинуть противника сказывалась на тщательности нашей подготовки к наступлению».

По просьбе союзников, забуксовавших на западном фронте в Арденнских горах, 1-му Украинскому пришлось начать наступление на восемь дней раньше запланированного – 12-го января, вместо 20-го…

В отцовском архиве сохранилось несколько Справок о том, что ему в течение одного лишь месяца от имени «Верховного главнокомандующего маршала Советского Союза товарища Сталина» благодарность объявлялась аж шесть раз. Вот первые четыре из них:

13 января 1945 г. приказом №212 «за отличные боевые действия по прорыву сильно укрепленной обороны противника в районе САНДОМИРА и овладению городами ШИДЛУВ, ХМЕЛЬНИК (Польша);

21 января 1945 г. приказом №237 «за отличные боевые действия по прорыву сильно укрепленной обороны немцев на юго-восточной границе Германии, за овладение городом ПИТШЕН (Германия);

23 января 1945 г. приказом №248 «за отличные боевые действия по овладению городами БЕРНШТАДТ, НАМСЛАУ (Германия), важными коммуникационными и опорными пунктами обороны немцев»;

25 января 1945 г. приказом №254 «за отличные боевые действия по овладению городом ЕЛЬС (Германия)…

Справки подписаны непосредственным начальником отца по политотделу спецчастей 52-й армии подполковником А. Шаровым.

Да, если посмотреть на карту боевых действий начала 1945 г. в Южной Польше, то по названиям указанных в справках населенных пунктов можно восстановить движение майора А. Сутырина в рядах спецчастей 52-й армии на запад. Хмельник – это еще Польша, на второй день наступления, а спустя восемь дней – уже пошла Германия: Питшен, Намслау – города на подступах к крепости Бреслау. (После войны эти исторические польские территории, как и горная часть Силезии, благодаря договоренности И. В. Сталина с союзниками на конференциях в Тегеране и Ялте отойдут к вновь образованной Польской Народной Республике.)

Таким образом, активного боевого хода от нашей границы до германской – оказалось всего-то чуть больше недели. Воистину, русские долго запрягают, но быстро ездят…

В справках о благодарности Верховного главнокомандующего проставлена стандартная для всех благодаримых формулировка: «за отличные боевые действия», что, в общем, справедливо – указано то, за что благодарят. Но хотелось бы какой-то конкретики: не могут же шесть раз подряд благодарить за поступки общего характера…

Такую конкретику мы находим в наградном листе отца, составленном уже в апреле 1945 г., но рассказывающем еще о январских событиях:

«Майор Сутырин за период работы секретарем парткомиссии при политотделе спецчастей 52 армии показал себя вдумчивым волевым офицером.

Тов. Сутырин за период наступательных боев все время находился в частях, оказывая большую помощь командирам в укреплении дисциплины и порядка. В период прорыва обороны немцев и преследования противника, находился в 490-м мин<ометном> полку. 14 января 1945 г. в районе нас. пункта Грабовец полк, двигаясь в колонне по дороге, был внезапно встречен огнем немцев и в течение суток отбивал неоднократные атаки. Тов. Сутырин вместе с командирами батарей организовал круговую оборону, при этом проявив личное мужество. Руководимые им бойцы стойко отражали контратаки врага…»

По сути, отец и на новом месте службы продолжал вести ту же привычную ему партполитработу в частях, пребывая подобно и другим политработникам дивизионного и армейского звена, в рядах войск первого эшелона наступления.

О том, что с пересечением границы СССР пропагандистская работа в частях и подразделениях Красной Армии не прекратилась, но приобрела и новые черты, уже говорилось во второй главе, где речь шла о Румынии. Польша для СССР также была заграницей, но на особинку.

Российско-польские отношения из глубины веков носили сложный характер. Этому способствовали не только и не столько аппетиты польских магнатов, сколько общая политика экспансии католического Запада на восток. Особо памятными для обоих народов оставались события недавней истории, когда вновь образованная незалежная Речь Посполитая, развязав в 1920 г. войну против молодой и ослабленной Российской Федерации (РСФСР), оттяпала значительные территории из прежнего общерусского наследства – западные украинские и белорусские земли, которые должны были войти в состав также новообразованных УССР и БССР. Их удалось вернуть только в 1939 г., что бежавшее в Лондон буржуазное польское правительство расценило как агрессию с советской стороны (свои же действия в 1920-м оно под таким углом не рассматривало). Все эти девятнадцать лет в Польской Республике, где со временем установился военно-диктаторский режим Ю. Пилсудского (пришедшего к власти как социалист), велась агрессивная антирусская и антисоветская пропаганда с целью воссоздания националистического государства далеких времен «от моря до моря» – от Балтики и до Черноморья, включая Одессу. Значительная часть польского общества – прежде всего буржуазия, помещики, офицерский корпус, интеллигенция, обыватели – была отравлена русофобией. Разумеется, положительных перспектив послевоенных контактов с такой публикой в Москве не видели. И значит, нужно было противопоставить наследникам Пилсудского другую – свою политику, поскольку согласно той же Ялте будущая демократическая Польша должна была войти в зону влияния СССР.

На что сделало упор в этом вопросе Советское правительство? С одной стороны, на постулаты своей идеологии – марксизма-ленинизма, а с другой – на поддержку со стороны польских трудящихся (наемных работников) и, прежде всего, крестьянства, ибо Польша оставалась по преимуществу земледельческой страной.

ГКО и его председателем И. В. Сталиным было решено не образовывать на освобожденных от немцев территориях Польши какую бы то ни было свою временную военную администрацию, чтобы это не давало повода к восприятию поляками советских войск как оккупационных, но всячески содействовать тому, чтобы власть на местах переходила к Польскому комитету национального освобождения (ПКНО), созданному из представителей польского народа. Это было тем более важно, что представители польского эмигрантского правительства уже вели активную деятельность по заполнению возникающего на только что освобожденных территориях вакуума власти собою.

Первым же актом ПКНО стала раздача крестьянам свидетельств на владение землей – национализированных поместий бежавших с немцами польских магнатов. В местных условиях это было реальное воплощение известного прежде лишь по книжкам лозунга: «Земля принадлежит тем, кто ее обрабатывает».

О реакции поляков на такое нововведение пишет в своих воспоминаниях бывший член Военного Совета 1-го Украинского фронта К. В. Крайнюков:

«Несмотря на фашистскую клевету и происки буржуазно-помещичьей реакции, польские трудящиеся радостно встречали советских солдат. Об этом свидетельствовали сообщения, поступавшие из армий и соединений фронта. В этом убеждались и мы сами. На всем пути следования наших войск воздвигались арки, украшенные флагами Советского Союза и Польши. Всюду встречались радостные лица мужчин, женщин, детей. Каждый стремился подойти поближе к советскому бойцу, обнять и поцеловать его Местные жители угощали красноармейцев молоком, яблоками…»

Воспоминания эти, изданные в самый разгар брежневского застоя и переизданные затем при Черненко, написаны по всем канонам тогдашней ветеранской мемуаристики позднесоветского периода, предусматривавшим праздничную плакатность повествовательного мазка. Другого просто не допускалось в печать… Но было ли так на самом деле?

Полагаю, было. Иначе бы другие ветераны рангом пониже заклеймили бы автора воспоминаний в своих письмах в центральные газеты как выдумщика и украшателя, а то и вовсе назвали бы самозванцем, не нюхавшим пороха и не кормившим вшей в окопах…

Было! Но не везде...

Помню подслушанные в детстве невзначай разговоры взрослых, когда говорилось, что поляки относились к нашим воинам (освободителям!) недоброжелательно. Видимо, многовековая иезуитская (религиозная) пропаганда накрепко засела в польском восприятии жизни.

Однажды (кажется, в разговоре с матерью) отец проговорился, что во время уличных боев, когда красноармейцы выкуривали немцев из подвалов и зданий, доблестные польские патриотки обливали наших солдат с балконов… кипятком и получается, тем самым способствовали немцам. Почему?! Ну как же: немцы вроде как свои, европейцы – хозяева и господа, а русские – азиаты, что полякам в незваные братья набиваются. Вот они им «по-братски» и отвечали – чтоб знали свое место…

А «незваные братья», освободив Польшу и положив на этом 600 000 солдатских жизней, помогли родственному народу восстановить напрочь разрушенную теми «хозяевами и господами» Варшаву. Новому польскому правительству было безвозмездно передано 50 млн. пудов зерна, чтобы народно-демократическая Речь Посполитая не захлебнулась голодом в ожидании нового урожая… За всё за это внуки и правнуки освобожденных братушек спустя 70 лет после окончания Второй мировой принялись сносить памятники советским воинам (как бы в благодарность за спасение?) Мол, мы это освобождение сами организовали, и Вроцлав, и Гданьск, и Щецин, и Ольштын никогда не были немецкими, а вот Кресы Всходне (по-нашему Западная Белоруссия и Западная Украина) польскими были! И потому не лезьте к нам со своим братством…

Сегодня думаешь, отчего же столь близорукими 70 лет назад оказались наши руководители – неужто не знали польской породы? Знали, и еще как! Но руководствовались не национальными обидами и сиюминутным настроением, а взглядом на перспективу: освобожденная Польша должна была стать союзником СССР. С включением Польской Народной Республики в восточно-европейский народно-демократический пояс, наша страна как бы отдвигала свою западную границу еще дальше, вплоть до самой Германии, которую предстояло сделать тоже демократической и нейтральной (О том, что наши союзники в 1945 г. имели совсем другие планы в этом отношении, еще не было известно. Отсюда И. В. Сталин, выстраивая послевоенный мир, можно сказать, руководствовался не только реальными фактами, но и политическим наитием и оно его не обмануло: после войны восточно-европейский народно-демократический, позже – социалистический, пояс берег мир в нашей стране не менее сорока лет!..)

 

Но вернемся на фронт, каким он был в феврале 1945 г.

Немцы рассчитывали, что камнем преткновения для наступающих частей Красной Армии станет город-крепость Бреслау. (В русской литературе он традиционно назывался Бреславль, от имени славянского князя-основателя Братислава, Врацислава – откуда позднейшее Вроцлав.) К февралю 1945 г., когда исход войны уже не вызывал сомнения и речь шла лишь о том, как долго Германия сможет сопротивляться, Бреслау был превращен в мощный опорный пункт обороны. Из города эвакуировали небоеспособное население, и жилые дома заняли солдатами вермахта, эсэсовцами, фольксштурмистами (ополченцы), гитлерюгендовцами (скауты). Войскам 1-го Украинского предстоял долгий и кровопролитный штурм…

По свидетельству К. В. Крайнюкова, пленные немцы доводили до наших такую информацию: «В Германии всё держится на страхе… У немцев нет иного выхода, как отчаянно драться, ибо все мы испытываем панический страх перед вторжением русских в Германию». Причина этого страха понятна: на Германию надвигалось возмездие за то, что немцы натворили на просторах России, и неотвратимость его повергала немецкое воинство в ужас. Уж оно-то знало, за что придется отвечать.

Все эти три с половиной года войны советская пропаганда воспитывала в наших бойцах чувство ненависти к врагу, без чего сопротивление и тем более победа были невозможны. Ненависть как оружие возмездия была не менее действенной, чем пули, снаряды, бомбы, тем более, когда тех в избытке не доставало.

«Немцы сопротивляются до последней крайности, – писала в передовой статье за 25 января 1945 г. газета «Красная звезда». – Это обязывает с каждым днем всё более наращивать силу ударов по ним… Неотступно преследовать отступающего противника, не давать ему передышки. На каждом шагу срывать его планы, бить его нещадно – всей силой нашего оружия, нашего мастерства и доблести – такова задача.

Мщение и смерть гитлеровским насильникам, убийцам и рабовладельцам! Добить врага в собственном его зверином логове! Раздавить фашистскую гадину!»

В нашей облегченной сетевой литературе можно встретить этакое лихое и потому малокорректное сравнение осады немецкого города-крепости Бреслау с… обороной советской Брестской крепости в 1941 г. Взяв за основу сравнения общий признак – борьбу в осаде и окружении, молодые, и в силу этого мало заботящиеся о глубине сути сказанного авторы материалов, видят тождество обоих ратных событий, коего нет изначально.

Брестская крепость, как известно, к обороне не готовилась и служила лишь местом дислокации нескольких не связанных друг с другом воинских частей, что планировалось вывести из этой западни на открытое пространство, но что к 22 июня 1941 г. не было сделано, и в итоге части Красной Армии, оставшиеся в крепости, оказались заложниками нерасторопности (или предательства) высшего начальства и действовали в вынужденных обстоятельствах лишь боевыми средствами, имевшимися у них в наличии… В то время, как оборона Бреслау – это в военном и фортификационном плане тщательно спланированный акт, направленный на удержание фронта на линии реки Одер. Город-крепость был насыщен средствами ведения боя – танками, артиллерией, Кроме того, известно, что у защитников немецкой крепости была налажена активная связь с Большой землей – они могли вывести из города часть гражданских жителей и раненых, неоднократно получая подкрепление людьми и боеприпасами, в том числе и по воздуху. Неужто все это имело место у защитников Брестской крепости?! Сравнить их можно только в плане стойкости, но и она имела разную природу: наши противостояли агрессору, до конца выполняя свой воинский долг, и в этом их коллективный подвиг; немцы же сопротивлялись заслуженному возмездию за свои злодеяния, совершенные на нашей территории, и двигал ими скорее биологический инстинкт самосохранения, нежели гражданские обязательства… Ну и численный состав защитников: в Брестской крепости было всего 9 тыс. военнослужащих, из которых б?льшая часть (от 5 до 7 тыс. чел.) оказалась захваченной в плен, остальные же, вооруженные одним стреловым оружием, противостояли артиллерии, танкам и авиации врага и прежде, чем пали, смогли вывести из строя до 7% личного состава немецкой 145-й пехотной дивизии (что составило 5% общих потерь вермахта за первую неделю войны с СССР)… В Бреслау же после капитуляции с поднятыми руками вышло из города 45 тыс. чел. Даже при таких исключительных возможностях их подвиг не состоялся. Так что сравнение дилетантское…

Как следует из послевоенных мемуаров командующего 1-м Украинским фронтом маршала И. С. Конева, Нижне-Силезская операция, являясь продолжением закончившейся по плану Висло-Одерской, как бы вырастала из нее. Согласно оперативным планам, штурм Бреслау в лоб не планировался. Войска 1-го Украинского должны были захватить два плацдарма на западном берегу Одера – выше и ниже города-крепости – и затем замкнуть кольцо вокруг него.

Исследователь боевой истории 254-й стрелковой дивизии В. В. Андрианов сообщает: 52-я армия, занимавшая участок фронта южнее Бреслау, согласно боевому приказу сдала свои позиции соседу слева и была передислоцирована в район правого плацдарма – северо-западнее осажденного города-крепости с тем, чтобы продолжить наступление на города Лигниц, Бунцлау, Гёрлиц и выйти на берег реки Нейсе.

Вот «за отличные боевые действия по форсированию реки Одер северо-западнее города БРЕСЛАУ, за прорыв укрепленной долговременной обороны немцев на западном берегу р. ОДЕР и овладению городами ЛИГНИЦ, ГАЙНАУ» и затем «за отличные боевые действия по развитию наступления западнее реки ОДЕР и овладению городом БУНЦЛАУ – важным узлом коммуникаций и сильным пунктом обороны немцев на реке БОБЕР» отцу были объявлены две последующие благодарности Верховного главнокомандующего.

Из воспоминаний участников войны, особенно танкистов, известно, что самыми опасными были бои в городах, где у танков при задраенных люках малый обзор поля действия и в лабиринтах улиц боевая машина не имеет возможности развить большую скорость, вследствие чего становится легкой добычей немецких противотанковых средств и прежде всего – фаустпатронов, одноразовых переносных противотанковых ружей с кумулятивным зарядом, что поступили на вооружение вермахта в последний период войны. Простые в управлении, они могли легко использоваться фольксштурмистами и даже гитлерюгендовцами. «Фаустпатронщики», засев на чердаках и крышах, видели улицы и площади, как на ладони, что позволяло им первыми вступить в бой с нашими гусеничными машинами. И здесь, конечно, помощь танкистам со стороны наших пехотинцев была незаменимой.

Но и для пехоты уличные бои были не менее опасны. Помню один послевоенный рассказ отца, когда я, видимо, всё же допек его расспросами «что да как». Мы возвращались домой и уже готовились свернуть за угол – на свою улицу, когда отец сказал: «Однажды мы вот так же, как сейчас с тобой идем, подбирались к углу, за которым были немцы, а из дома напротив, по нам лупанул из крупнокалиберного пулеметчик, что сидел в подвале, и пуля угодила мне прямо в бедро». – «И тебя ранило?» – «Нет. Спас массивный стальной портсигар, который мне вместе с зажигалкой подарили накануне. Я достал его из кармана и увидел, что он превратился в бесформенный комок металла…» – «И что ты с ним сделал?» – «Выбросил. А если б не он, мог бы ноги лишиться…»

В другом каком уличном бою отцу в бок прилетел осколок мины величиной с ладонь. Но и тут судьба его хранила: бок был прикрыт автоматом. Деревянное ложе разнесло в щепки, а отец остался невредим…

Так шаг за шагом наши приближались к собственно Германии, которая начиналась за рекой Нейсе. Последним значимым городом перед этой границей был упомянутый Бунцлау. Сегодня он принадлежит Польше, называется скромно и неприметно Болеславец и в этом качестве широкой публике в нашей стране почти не известен. А между тем городок этот издавна связан с русской воинской историей. Именно здесь находилась последняя штаб-квартира нашего великого полководца генерал-фельдмаршала М. И. Кутузова. Здесь, будучи в седле, престарелый военачальник не пожелал застегнуть шинели и простудился на весеннем ветру, слег и уже не встал. Отсюда на родину Михайла Илларионович вернулся в горбу…

Так вот, уважение к памяти русского военачальника, заставившего французского тирана отступать, оказалось свойственным как пруссакам Второго рейха, так и немцам периода Третьего рейха. Памятные места, связанные с Кутузовым, сохранились до прихода Красной Армии! Комната, где он умер, в бывшем доме владельца соляных факторий фон дер Марка и место, где по преданию захоронено его сердце, остались, хоть и запущенными, но нетронутыми. В нашем семейном альбоме есть три любительских, не очень хорошего качества снимка (наверняка сделанные уже трофейной «лейкой»).

На первом несколько офицеров рассматривают какой-то памятник. Отец склонился к надписи на постаменте, пытаясь разобрать потемневшие от времени слова. Это как раз место, где захоронены внутренние органы полководца, изъятые при бальзамировании тела. А надпись на лицевом цоколе памятника гласит: «Князь Кутузов-Смоленский перешел в лучший мир 16/28 апреля 1813 года». На втором фото, снятом общее, виден и сам памятник – колонна из белого камня, но ее навершие в кадр не поместилось. Зато хорошо видны гирлянды из еловых веток, перевитые лентой, и «баннер», укрепленный между деревьями, с изображением советских воинов и словами Верховного главнокомандующего: «Нашей Красной Армии СЛАВА! И. В. Сталин».

Рядом с этой исторической могилой тогда же был устроен архитектурно оформленный некрополь – захоронение советских воинов, павших при освобождении Бунцлау – 141 могила.

Был в самом городе еще один памятник Кутузову, установленный в 1821 г. по инициативе администрации города – высокий чугунный обелиск, у подножия которого, как в карауле, застыли четыре льва… Гитлеровцы сняли обелиск с постамента, но не уничтожили. Как только войска 1-го Украинского взяли Бунцлау, по приказу маршала Конева памятник был восстановлен в прежнем виде (он тоже есть на одном из снимков в нашем альбоме). А, кроме того, Конев распорядился, чтобы разыскали все экспонаты из разоренной экспозиции в доме фон дер Марка, посвященной памяти русского генерал-фельдмаршала и уже 28 апреля 1945 г., в день кончины Кутузова там вновь открыли музей. Воссозданный музей, подчиненный впоследствии Северной группе советских войск, просуществовал до 1991 г., пока наши войска не оставили Польшу. Музей «ушел» вместе с ними – его экспозиция была передана Центральному музею артиллерии, инженерных войск и связи в Санкт-Петербурге, где и захоронено тело генерал-фельдмаршала М. И. Кутузова.

(Интересно, стоит ли до сих пор в Бунцлау – уже польском Болеславце – тот чугунный обелиск со львами, что установили прусские немцы? Всезнающий интернет не дает ответа… Зато известно, что с 2017 г. в Болеславце располагаются части американской танковой бригады НАТО. Хорошо, что об этом не узнали воины Красной Армии, отдавшие жизнь за освобождение города – краснеть за то, что профукано, уже их «толерантным» внукам. А мертвые сраму не имут…)

 

Как же дальше развивались события при вступлении частей 52-й армии на собственно германскую территорию?

Маршал И. С. Конев в своих воспоминаниях, объясняя, почему не состоялись планы дальнейшего безостановочного натиска на Берлин, пишет:

«После непрерывных боев, начавшихся еще 12 января на Висле и с тех пор ни на один день не прекращавшихся, в стрелковых дивизиях оставалось к 15 февраля в среднем по 4,5 тысячи человек. Танковые и механизированные войска потеряли больше половины машин (правда, не только вследствие боев, но и по техническим причинам – выработались моторесурсы).

Темп восстановления железных дорог по-прежнему отставал от темпа наступления войск. Расстояние от передовых позиций до головных складов и фронтовых баз продолжало увеличиваться. Норма боеприпасов и горючего в войсках, попросту говоря, стала «голодной». Автотранспорт работал с перенапряжением, но в условиях распутицы все равно не мог подвезти полностью все, что требовалось наступавшему фронту.

Хочу подчеркнуть, что к тому времени наша военная промышленность способна была дать и давала абсолютно все, в чем мы нуждались. Только невероятная растянутость коммуникаций не позволила доставить все это в войска в необходимом количестве.

Неблагоприятные метеорологические условия сильно ограничивали боевую работу нашей авиации. Почти все полевые аэродромы раскисли, вышли из строя…»

Кроме этого, замедлилось наступление соседа слева – 4-го Украинского фронта, а сосед справа – 1-й Белорусский вынужден был отвлечься от направления главного удара на ликвидацию крупной группировки врага в Померании и смежный с к?невцами свой левый фланг стабилизировал по линии реки Одер. По этой причине 1-му Украинскому выдаваться на своем участке фронта вперед не имело с военной точки зрения обоснованной причины.

Эта незапланированная пауза позволила немцам перегруппироваться и нарастить силы. Соотношение войск обеих сторон начало склоняться в пользу вермахта… Всё это вынудило наших перейти к обороне.

Но прежде, чем это произошло, войскам 52-й армии пришлось горячо: сильные бои под Гёрлицем привели к окружению ряда наших частей, которые все же удалось деблокировать и вывести снова на восточный берег Эльбы. Контрнаступление немцев потеснило наших назад к Бунцлау, но к 5 марта достигнутая линия фронта по восточному берегу Эльбы была восстановлена и сохранялась до 12 марта, когда началась Берлинская стратегическая операция.

Нужно отметить, что заключительный этап войны, когда ожесточение с двух сторон достигло апогея, характерен и большими жертвами. О том, как сократилась численность личного состава наших частей в результате январского наступления 1945 г., сказано выше. А вот цифры из доклада Военного совета 1-го Украинского фронта Верховному главнокомандующему о потерях немцев: за месяц боев уничтожено до 280 тысяч и взято в плен 60 тыс. вражеских солдат и офицеров. За это время подбито и сожжено 1745 фашистских танков и артсамоходов (как тогда называли самоходные орудия), 585 бронетранспортеров, 3500 орудий, 472 самолета, 20 000 автомобилей. Страшная статистика!.. Но это статистика войны, цифры справедливого возмездия.

Помимо танков и артиллерии в росте числа вражеских потерь активно отметилась и наша авиация. Ее роль в этом вопросе отмечает и маршал И. С. Конев:

«Авиация разыскивала в лесах и успешно громила с воздуха танковые группировки противника. За первые три дня наступления (речь уже о Берлинской операции. – В. С.) было совершено 7517 вылетов, сбито в воздушных боях 155 немецких самолетов. Урон для гитлеровцев тем более чувствительный, что с авиацией к этому времени у них было уже не густо».

Один такой подходящий случай при мне вспоминал отец. Как-то ему пришлось скакать на лошади через лес, в котором было полно немцев. Преодолевал он лесной массив, зажав нос, под тревожное ржание лошади. «А почему?» – не понимал я по малости лет. «Так ведь немцы кругом…» – ответил отец, не уточняя. И только спустя несколько лет, когда повзрослел, до меня дошло: это были немецкие трупы…

В другой раз я спросил его, а убивал ли он сам немцев. «В бою наверняка, – ответил он. – Но там ведь стреляешь и не следишь, попал – не попал…» И следом вспомнил один конкретный случай, когда они, уже наступая в Германии, захватили немецкий обоз. Прочесывая скопление брошенных транспортных средств, отец в одной из телег обнаружил двух немцев, прикинувшихся ранеными. Они кричали: «Гитлер капут!» и протягивали свои наручные часы, только бы остаться вживе. – «А ты что?» – спросил я. – «Как что – застрелил их из пистолета». – «Зачем?!» – возмутился было я в духе присущего советским пионерам гуманизма. – «А затем, что если бы я их пожалел и прошел мимо, они бы мне в спину выстрелили. Сколько было таких случаев. На войне гуманизм, проявленный не к месту, стоил жизни…» И присутствовавший при нашем разговоре старший брат поддержал отца. А я потом долго еще укладывал в голове эту историю на нужную для понимания полку под рубрикой «Что такое хорошо и что такое плохо»…

Для нас, родившихся после войны, уже спустя десять – пятнадцать лет по ее окончании что поляки, что немцы были одинаково заграницей и отличались между собой разве что языком и фамилиями. В 1945-м же это было далеко не так.

О советской политике на освобожденных землях Польши я уже сказал выше. Несмотря на недружелюбное, а то и враждебное отношение к нам Речи Посполитой в период между двумя мировыми войнами, всё же особого негатива советские воины к полякам не испытывали, воспринимая их как освобожденную от поработителей нацию.

К немцам же отношение было совершенно иное. Это был враг, принесший многим советским гражданам смерть, разоривший неисчислимое множество городов и сел, лишивший многих бойцов и командиров семей, враг, приходивший к ним на родину, чтобы сделать их рабами (в лучшем случае), а в худшем – просто стереть с лица земли. И потому чувство возмездия, которое несли в себе многие из воевавших, было определяющим.

К. В. Крайнюков приводит ряд таких случаев:

«19 января 1945 года войска ударной группировки фронта, прорвавшие в районе польско-германской границы сильно укрепленную оборону гитлеровцев, вступили с боями в пределы Германии. Помню, с каким радостным волнением докладывал мне об этом по ВЧ член Военного совета 52-й армии генерал А. Ф. Бобров…

Не дожидаясь подробных донесений с мест, я направился в части, находившиеся непосредственно на немецкой земле. Важно было составить личное представление о поведении наших войск в особых условиях…

По уцелевшему мосту мы проскочили через реку и вскоре въехали в небольшой немецкий городок, название которого, к сожалению, я не запомнил. На фанерной табличке, приколоченной у входа в особняк, я прочел наспех сделанную надпись: «Советская военная комендатура». Но коменданта на месте не оказалось, мы встретились с ним около горевших казарм. Пожар серьезно мешал движению наших войск по дороге, требовалось как можно быстрее погасить его.

Усатый ездовой, глядя, как военный комендант с бойцами заливают водой пламя, недоуменно сказал:

И зачем стараются… Фашисты разрушили Сталинград, превратили в развалины Воронеж, спалили не только мою хату и мою деревню – опустошили всю округу. А мы теперь тушим немецкие дома.

Он потряс увесистым кнутовищем и в сердцах произнес:

Не одобряю я это дело!..

Одобряешь ты или нет, – отозвался стоявший рядом старшина, – а пожары тушить надо, восстанавливать порядок и налаживать жизнь непременно надо.

Ты, старшина, вроде нашего замполита рассуждаешь, – продолжал пожилой ездовой. – Он говорил, что мы не имеем права обижать мирных немцев. А кто зверствовал на оккупированной территории, кто расстрелял мою жену, мою дочь, сжег мой дом? Сыновья здешних немцев, а может быть, и кое-кто из них.

И нервно подвигав желваками, он зло и решительно выкрикнул:

Их всех надо в распыл пустить!..

Нельзя всех немцев стричь под одну гребенку, – вмешался я в разговор. – Фашистские преступники обязательно понесут суровое наказание. Но при чем здесь мирные немцы?

А их, товарищ генерал, не разберешь, кто мирный, а кто преступник, – не сдавался солдат. – Вот, к примеру, какой-нибудь фриц строчит с чердака из автомата, и мы не сомневаемся, что это заклятый враг, подберешься к нему поближе, он в страхе сорвет повязку фольксштурмиста – и, пожалуйста, уже мирный немец. А сколько у этих мирных награбленного у нас добра!

Откуда вам известно, что это наше добро? – поинтересовался я.

Есть неопровержимые улики, – ответил солдат и предложил пойти в расположенный поблизости домик. – Вот полюбуйтесь, товарищ генерал! – выкрикнул солдат и потряс стулом, на котором дырочками был выбит орнамент, окаймлявший большую пятиконечную звезду. – Сразу видно, что нашенский, советский стул. А почему он здесь оказался?

Дрожа всем телом, с поднятыми вверх руками, к нам приблизился сморщенный худощавый старик. Запинаясь, он подтвердил через переводчика, что это на самом деле «руссиш дер штуль». А у стены испуганно жалась седая женщина. Я поспешил успокоить их, сказал, что им ничто не угрожает.

Но усатый ездовой продолжил допытываться, откуда попал в немецкий дом советский стул и не сын ли старика привез его из России.

О, нет, – горестно вздохнул старик, в прошлом железнодорожный мастер. Он сообщил, что сын его убит под Курском. А стул он по дешевке купил на торгах. Из России на станцию прибыл эшелон с одеждой и мебелью, и местные власти устроили распродажу имущества…»

Еще случай:

«В ходе наступления войска фронта вызволили из неволи десятки тысяч советских людей…

Мария Рубан с Полтавщины рассказала, как она вместе с несколькими другими украинскими девчатами батрачила у немецкого кулака с утра до ночи, как жестоко избивали их за каждый незначительный проступок.

Так в двадцать лет я стала старухой, – заключили свою печальную историю поседевшая Мария Рубан…

Затем своими тяжкими переживаниями поделилась Шура Абрамова. Ее на распределительном пункте в Бреслау купил за 10 марок (курсив мой. – В. С.) здешний помещик. У него работало много таких невольниц. Однажды в конце напряженного трудового дня, когда девушки были очень утомлены, помещица закричала на украинку Любу Гулько: «Ну, русская свинья, пошевеливайся быстрее!» Девушка ответила, что заболела и не может работать. Хозяйка пожаловалась мужу, и тот до полусмерти избил больную Любу. Несколько дней она не могла подняться с нар.

Вот вам и «мирные» немцы! – гневно воскликнул танкист, слушавший рассказы девушек, вызволенных из фашистской неволи».

Другой штрих к характеристике тыловых немцев добавляет специальный корреспондент газеты «Красная звезда» подполковник К. Буковский в публикации «В немецком городе» за 14 февраля 1945 г.:

«На фасаде большого и угрюмого серого здания при въезде на Фридрихштрассе выведено крупно по-немецки: «Мы не капитулируем». А рядом с этим письменным обетом верности фашистской Германии из окон второго и третьего этажей свисают белые простыни – знак немецкой покорности. Тут же на стенах видна и причина этой покорности – зияющие пробоины от русских снарядов…

Мы входим в квартиру обыкновенного среднего служащего из акционерного общества по добыче руды Ганса Мюллера. Мешая ломаные польские слова с немецкими, этот опрятненький, прилизанный немец-чиновник старается изо всех сил убедить нас, что он отнюдь не немец, а поляк. Только он забыл свой язык, потому что немцы его запрещали. Он бормочет о каких-то прежних демократических склонностях и ищет бумажку, которая должна уверить нас, что он был почти что сторонником Тельмана (Для не знающих – лидер германских коммунистов, казненный в 1944 г. гитлеровцами. – В. С.) и едва ли не его сподвижником. Он дергает себя за галстук, выражая немедленную готовность удавить фюрера, если бы только он попал ему в руки. Как противно это кривляние скользкого, мокрого от испуга немца с его низкими поклонами!..

Глейвиц – город заводов, шахт и рудников… Война выкачала из поселков мужскую часть населения. Остались немцы-мастера, немцы-надсмотрщики, немцы – погонщики рабов, а город оброс лагерями военнопленных. Находясь на положении рабочего скота, пленные добывали для немцев руду, ковали и плавили сталь…

Около грязных бараков в рабочем лагере на северной окраине города лежат до сих пор неубранные трупы. Это восставшие русские рабочие убили надсмотрщиков-немцев. Мы видели этих своих соотечественников марширующими по улицам Глейвица. Всё взрослое мужское население лагеря добровольно пошло в Красную Армию.

Во дворе каменноугольной шахты «Ориген», принадлежавшей концерну «Герман Геринг», собрались забойщики, откатчики, мастера. Из четырех тысяч рабочих здесь больше половины были невольники. Они ушли, освобожденные Красной Армией. Немцы собрались, чтобы возобновить работу на шахте. Времена меняются. Пришла пора для немцев работать на русских».

Но апофеозом анти-немецкой пропаганды стали регулярно появлявшиеся на страницах центральной военной газеты Красной Армии статьи Ильи Эренбурга, беллетриста среднего таланта, но публициста – великолепного. Даже враг признал действенность его попаданий: Гитлер назвал Эренбурга личным врагом. За что же? Посмотрим: статья «Обоснование презрения» в «Красной звезде» в №№ за 24 – 25 марта 1945 г. :

«Теперь не придется обосновывать нашу ненависть к немецким захватчикам: ее истоки ясны. Ненависти нас научили не слова, не памфлеты, а вешатели и факельщики. Ненависть родилась в знойные дни первого лета, когда колосья грустно шуршали под сапогами пришельцев, и ненависть закалилась на холоде страшных лет…

Мы презираем немцев за их жестокость: это жестокость хорька, который душит беззащитных. Мы презираем их за «душегубки», за «газовые бани», за кровожадность, связанную с сексуальными извращениями, за все эти фотографии повешенных в альбомах немецких барышень, за макеты виселиц в немецких школах. Жестокость первобытного человека может вызвать возмущение, ужас, гнев. Жестокость немецкого коммивояжера, аккуратно раскалывающего детские черепа, вызывает кроме лютой ненависти презрение…

Мы презираем немцев за то, что они морально и физически бесстыдны. Они фотографируют друг друга, когда совершают естественные отправления. Их юмор взят из свинарни; кажется, собаки, и те постыдятся таких «шуток». У одного немецкого «философа» на стене я видел изречение: «Для мужчины мир это дом, а для женщины дом это мир». Немцы воспитывали своих дочерей, как будущих наложниц; женщина по-немецки это нечто среднее между экономкой и тюфяком. Немецкие моралисты говорили немкам: «Ваша роль услаждать победителей». Немки это запомнили, и теперь, когда все произошло не вполне по немецкому расписанию – победители не те, немки, как болонки, юлят и вздыхают перед бойцами (Красной Армии. – В. С.)…»

И так в каждой статье Ильи Григорьевича – эмоционально и со знанием дела: уж он-то, прежде немало поживший «в Европах», поездил в годы войны по фронтам и освобожденным землям.

Известно, что бойцы Красной Армии ждали его выступлений на страницах военной газеты и прежде, чем отправить очередной номер на самокрутки, прочитывали эти бронебойные статьи и заряжались. Иногда и чересчур…

На интернет-ресурсе выставили фрагмент воспоминаний еще одного искусствоведа, точнее даже художника Леонида Рабичева, который, служа по сложившейся уже «традиции» в войсках связи (видимо работников искусства в пехоту и танковые войска по определению не брали, «чтобы глаз и руку не испортили»), стал свидетелем группового насилия наших солдат над немками. (Сам, разумеется, не участвовал, иначе бы не стал рассказывать.) Материал этот дан без каких-либо комментариев – мол, сами делайте вывод, как вели себя советские солдаты в оккупированной Германии… Могло ли быть такое? В силу изложенных выше настроений у наших воинов, могло и, думаю, было.

Ненависть, помноженная на многомесячное вынужденное сдерживание биологического инстинкта, в определенный момент, что называется, срывала гайки и тогда уже никакие приказы, никакие директивы политотдела не действовали. Положение победителя диктовало иную, нежели прежде, манеру поведения. «Война всё спишет»…

Но разве немцы, придя на нашу землю, вели себя по-другому? При желании в интернете можно найти и такую информацию. Например, «Что делали немцы с нашими пленными женщинами», и т. п.

А вот хорошо известные строки из хрестоматийной поэмы Маяковского, посвященной десятилетию Октября, об английском десанте, высадившемся у нас на Севере в годы Гражданской войны:

 

Стоит

морей владычица,

бульдожья

Британия.

Со всех концов

блокады кольцо

и пушки

смотрят в лицо.

Красным не нравится?!

Им

голодно?!

Рыбкой

наедитесь,

пойдя

на дно. -

А кому

на суше

грабить охота,

те

с кораблей

сходили пехотой…

Любят

полковников

сантиментальные леди.

Полковники

любят

поговорить на обеде.

Я

иду, мол,

(прихлебывает виски),

а на меня

десяток

чудовищ

большевицких.

Раз – одного,

другого -

ррраз, -

кстати,

как дэнди,

и девушку спас. -

Леди,

спросите

у мерина сивого -

как он Мурманск

разизнасиловал.

 

Спросите,

как -

Двина-река,

кровью

крашенная,

трупы

вытая,

с кладью

страшною

шла

в Ледовитый…

 

Так что грабеж и насилие со стороны чужого воинства – факт неизбывный, это извечный атрибут любой войны. Другой вопрос, как к этому относиться. И тут я приведу пример из воспоминаний ветерана войны П. К. Аваева, записанных мной на диктофон. В 1945 г. он, молодой офицер, служил комендантом одного из немецких городков. И вот произошел случай: трое наших солдат напали на немецкую парочку в парке – мужчину убили, а женщину изнасиловали. Думаете, сошло с рук? Война и тут всё списала? Ничуть не бывало! Для этой троицы всё закончилось трибуналом и расстрелом… Жестоко? Несправедливо? Это как посмотреть…

Еще пример. Ветеран войны И. С. Недвига в своих мемуарах вспоминает: «…Купил он (солдат из третьей батареи. – В. С.) в селе самогон. Выпил. Показалось мало. Пошел менять на самогон запасные сапоги. Сторговался с одним хозяином. Самогон взял, а сапоги не отдал. Хозяин (поляк) шел за ним чуть не до полка, требовал себе сапоги. Видя, что от поляка не отвязаться, батареец его застрелил. Убийцу быстро нашли, его судил военно-полевой суд. Выстроили полк, пригласили жителей деревни и за совершенное преступление расстреляли…»

Призрак вседозволенности на чужой территории можно было победить только жесткими и даже жестокими мерами. Надо же – всю войну пройти, чтобы потом в самый последний ее момент быть расстрелянным своими же за преступление морально-уголовного характера – это ли не позор?! И резюме этой истории – как грозное предупреждение всем остальным, которые ждут, не дождутся возвращения домой. И аргумент: вы, одержав победу, вернетесь, а нам здесь выстраивать завтрашний день. Вот почему советская военная администрация раздавала бесплатно хлеб мирным (и якобы мирным) полякам и немцам, вот почему налаживала гражданскую жизнь на только что освобожденной территории…

Так что не всем и не всё война списывала. Хотя в отдельных случаях кому-то и удавалось выйти сухим из воды. Но выдавать такое за типичное поведение наших на германской территории – ближе к злонамеренной лжи, нежели к «горькой правде»…

«Война всё спишет», – слыхивал я такое выражение в детстве, вертясь вокруг взрослых, вспоминавших былое. Кто-то и прихвастывал чем. Но не отец. Чувствовалось, он не одобрял того, что крылось за этой фразой… Да и как он мог одобрять, когда именно на политработниках лежала задача по воспитанию нашего воинства, которое, почуяв запах скорой победы, в чем-то поспешило расслабить ремни?

Снова К. В. Крайнюков, самый главный партийно-политический начальник на 1-м Украинском:

«Военные советы фронта и армий, командиры и политорганы в соответствии с указаниями ЦК ВКП(б) и Советского правительства разъясняли воинам, как должны вести себя войска на территории Германии и как следует относиться к немецкому населению. Особое внимание мы обратили на подвижные войска, на танковые армии и корпуса, которые в числе первых вступали в немецкие города и сёла и, как говорится, задавали тон всем остальным.

Члены военных советов танковых армий, весь политаппарат наших подвижных войск позаботились о том, чтобы каждый воин не только хорошо понимал политику Коммунистической партии и Советского правительства в отношении немецкого населения, но и являлся активным проводником этой политики, соблюдал требования коммунистической морали, был всегда справедливым и выдержанным.

Не скрою, добиться этого оказалось нелегко. Слишком свежи были воспоминания о зверствах фашистов, об огромных разрушениях, совершенных ими на нашей земле…»

Сделаем скидку на риторику застойных лет (тогда по-другому не писали) и сосредоточимся на сути: советское правительство недвусмысленно брало население противной стороны под свою защиту, заботясь не столько о чувствах своих граждан, сколько об имидже страны, которая на штыках своих принесла германскому народу освобождение от гитлеризма, и чего бы это не стоило экономически, физически и морально, стремилось сделать из страны-врага страну-друга. Это задача высокого геополитического порядка и она требовала изменения и уточнения прежних воспитательных установок в армии.

Во исполнение этой задачи отдел пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) 14 апреля 1945 г. выступил в газете «Правда» даже с одёргиванием ведущего советского публициста И. Эренбурга после его очередной статьи «Хватит!»:

«Тов. Эренбург пишет в своих статьях, что Германии нет, есть лишь "колоссальная шайка". Если признать точку зрения т. Эренбурга правильной, то следует считать, что все население Германии должно разделить судьбу гитлеровской клики.

Незачем говорить, что т. Эренбург не отражает в данном случае советского общественного мнения. Красная Армия, выполняя свою великую освободительную миссию, ведет бои за ликвидацию гитлеровской армии, гитлеровского государства, гитлеровского правительства, но никогда не ставила и не ставит своей целью истребить немецкий народ. Это было бы глупо и бессмысленно. Советский народ никогда не отождествлял население Германии и правящую в Германии преступную фашистскую клику…

В полном соответствии с этой советской точкой зрения находятся и решения Крымской конференции, в которых говорится: "В наши цели не входит уничтожение германского народа". 

Отсюда ясно, что жизни немцев, которые поведут борьбу с Гитлером или будут лояльно относиться к союзным войскам, не угрожает опасность. Конечно, тем из них, которые ведут и будут вести борьбу против Красной Армии и войск союзников за сохранение фашистских порядков, не будет никакой пощады».

 

Да, в апреле 1945 г., в ходе осуществлявшейся Берлинской операции, ни о какой пощаде речь не шла. Враг был силен и сопротивлялся отчаянно.

Первоначально 1-му Украинскому была поставлена конкретная задача: отсечь немецкие войска от Берлина с юга и юго-запада и выйти на берег Эльбы с тем, чтобы встретиться с англо-американскими союзниками. Это было тем более важно, что стало известно, договоренности договоренностями, а наступавшие с запада наши «партнеры» сами не прочь были первыми занять Берлин, ибо, понимали они, кто первым водрузит своё знамя над поверженной столицей Рейха, тот и главный победитель. Разумеется, это допустить было нельзя.

На направлении главного удара по германской столице находились войска 1-го Белорусского фронта. Но Верховный главнокомандующий хитро (а как выяснилось потом – дальновидно) линию разграничения между фронтами на карте прервал, не доведя ее до самого Берлина на 60 км, полагая, что в действительной обстановке всё может сложиться иначе, чем по плану. По свидетельству С. М. Штеменко, начальника оперативного управления Генштаба, Верховный рассудил так: «Кто первый ворвется, тот пусть и берет Берлин».

Согласно директиве Ставки от 4 апреля, главный удар 1-й Украинский должен был наносить своим правым флангом. А для обеспечения успеха его действий, 52-я армия в центре позиций фронта совместно со 2-й армией Войска Польского должна была осуществить вспомогательный, а по сути, и отвлекающий удар в направлении городов Бауцен, Дрезден.

Наступление началось 16 апреля. В первый же день обе группировки прорвали немецкий фронт и продвинулись вперед: основная на 13 км, вспомогательная – на 6 – 10 км. Но уже на следующий день наступление 52-й остановилось ввиду сильноукрепленной вражеской обороны. Только 254-й стрелковой дивизии удалось вслед за танками подойти к Бауцену и приступить к его штурму. Однако 20 апреля обстановка на фронте действия 52-й армии стала складываться тревожно. Немцы крупными силами вклинились в порядок наших частей с юга и отсекли 254-ю дивизию от своих. Вместе с другими частями она оказалась как бы в окружении (как бы – потому что немецкий охват был неполным, но, тем не менее, отсеченным частям 52-й армии пришлось сражаться и фронтом на восток – откуда пришли). В таком же положении оказалась 294-я дивизия. При этом 254-я продолжала бои в западном направлении – на улицах осажденного ею Бауцена.

Считается, что это сражение, названное в истории войны Бауцен-Вейсенбергским, было последним серьезным ударом, который в отчаянье смогли организовать немцы в адрес Красной Армии. Не имея серьезного стратегического успеха, удар этот все же нанес 52-й армии значительный урон как в живой силе, так и в технике. Бауцен был взят 21 апреля 1945 г., а уже с 24 апреля защитниками Бауцена стали… наши, которые оборонялись в городе и вокруг от наседавших немцев до конца месяца. В этих боях в полуокружении почти полностью пал 929-й полк 254-й дивизии. 294-я дивизия, прорвав оборону немцев, вышла к своим, потеряв за эти дни 105 чел. убитыми и 1038 чел. пропавшими без вести…

Мне неизвестно, в какой именно из подопечных спецчастей в эти дни находился майор А. И. Сутырин. Но 25 апреля 1945 г., когда основные – правофланговые – части 2-го Украинского уже сражались на улицах Берлина, а 52-я армия, истекая кровью, сдерживала на Дрезденском направлении немецкие части группы армий «Центр», начальник политотдела спецчастей 52-й подполковник Шаров подписал очередное представление на награждение отца орденом Отечественной войны I ст.

В наградном листе сказано:

«За три месяца наступления 1945 г. тов. Сутырин несмотря на большие трудности проводил в частях заседание парткомиссии, даже непосредственно в боевых порядках, и приял в ряды ВКП(б) 300 чел. лучших бойцов и командиров…»

Сегодня можно усомниться, до этого ли было в последние месяцы и недели войны, когда и так всё ясно – Гитлеру скорый капут и тут уже несмотря на призывы политработников ноги сами несут бойцов к Победе… Но не так на самом деле.

Во-первых, чем ближе к финалу, тем осторожнее воюет солдат – бережет себя, хочет домой живым и здоровым вернуться. А ведь война еще не кончилась, последние сражения – самый ожесточенные, надо и самим на штурм идти и давать отпор всё еще сильному врагу. На кого опора у командира? На самых сознательных – на коммунистов. А их в эти три месяца боев в Европе как впереди идущих в первую очередь и выбивало…

Так, при штурме Бауцена, поднимая бойцов в атаку, пулей снайпера был смертельно ранен комдив 254-й тридцатиоднолетний генерал М. К. Путейко, любимец части. Погибли командир 929-го полка этой дивизии подполковник Коротких и заменивший его Шугаев, командир 791-го артполка подполковник Болсуновский, начальник политотдела 254-й дивизии Дидковский, замполит Круглов и парторг Черкасский…

К. В. Крайнюков в своей книге приводит данные по 5-й гвардейской армии, принимавшей участие в одной из операций заключительного этапа войны:

«Из-за больших потерь распалось 30 ротных парторганизаций. Из них 28 были восстановлены еще в ходе наступления. К концу операции в 190 стрелковых ротах имелось 188 парторганизаций. Это большое достижение, ибо ротные парторганизации сплачивали личный состав, обеспечивали успешное выполнение боевых приказов командира, занимались политическим воспитанием воинов, крепили боеспособность и боеготовность подразделений…

Радовало, что приток лучших боевых сил в партию неуклонно растет, что партийная сила у нас не иссякает. А она, эта партийная сила, является, как известно, основой высокой боеспособности войск, главным источником наших побед».

Так вот:

«…За хорошую работу по строительству партийных организаций, за личную храбрость и мужество, проявленные в боях с немецкими захватчиками при прорыве обороны и преследовании немецких захватчиков тов. Сутырин достоин награждения орденом Отечественной войны первой степени. 25 апреля 1945 г. Начальник политотдела спецчастей 52 армии подполковник А. Шаров».

Представление это пошло в высшие инстанции и там (по традиции!) градус награждения был снова понижен – на этот раз до ордена Красой Звезды, который отец получит уже после того, как отгремят последние залпы, и рассеется дым сражений…

А тогда, в самом конце апреля 1945 г. 52-я армия и ее спецчасти не дошли не только до Берлина, но и до Дрездена, наполовину разрушенного в середине февраля, когда наши пребывали еще на границе освобожденной Силезии и готовящейся защищаться Саксонии. Разрушенного англо-американской беспощадной бомбардировкой, которую союзники произвели… в помощь Красной Армии, в благодарность за то, что наши подстраховали их в Арденнах, когда у тех создалась критическая ситуация.

Существуют разные мнения начет целесообразности этих авианалетов: с одной стороны, они действительно внесли определенную дезорганизацию в тылы Рейха на векторе наступления 1-го Украинского, а с другой – нужна ли была такая массированность бомбардировки, побившая 25 тыс. жителей, в основном мирных? Не оттого ли так старались наши «партнеры», что знали, эта территория согласно Ялтинской встрече отойдет в советскую зону оккупации?.. Впрочем, с Гамбургом, который доставался им, англосаксы поступили столь же жестоко. И это уже укладывается в русло их послевоенных планов относительно уничтожения немецкой нации как таковой. К счастью для Германии – не реализованной.

(Говоря о трагедии Дрездена, хочу расставить точки над ё еще в одном вопросе. У нас существует мнение, что де Рейх, придя на советскую территорию, тиранил славянское население, но к этническим немцам, проживавшим в России издавна, относился по-иному – как к своим… Ничего подобного! Отдельные случаи действительно были, но ведь коллаборационисты имелись и среди славян. В целом же к этническим немцам гитлеровцы относились точно так же, как и к коренному населению, считая их зараженными коммунизмом.

У меня был коллега – Виктор Ромуальдович Геррат, этнический немец, чьи родители до войны жили под Одессой. И вот с приходом гитлеровцев его будущая мать Мелита Иоганновна в ряду себе подобных советских причерноморских немок была схвачена и отправлена вместе с украинками на работы в Германию. Украинок раздали (или продали!) саксонским бауэрам, а Мелите и ее соплеменницам повезло – как знающих язык их определили в услужение в пивные бары Дрездена. Отношение со стороны хозяев было, как и к остальным остарбайтерам, но иногда их всё же отпускали в пригородную деревню – на свидание со своими землячками. И вот 13 февраля 1945 г. она в очередной раз ушла в отгул с ночёвкой, а когда вернулась – не узнала города, он лежал в руинах, поскольку этой ночью англо-американцы совершили первый свой налет на Дрезден… Судьба в этот раз оказалась милостивой к ней. Но зато когда в Дрезден вошли наши, ее как советскую гражданку, работавшую на немцев, снова отправили на работы – на этот раз на Урал. Там она встретила своего будущего мужа Ромуальда, сосланного прежде. Там же родился и их сын Виктор, который, когда вырос и выучился в ленинградском вузе, стал видным специалистом в своей отрасли и тут в отличие от родителей национальность ему уже не помешала. Другие времена настали…)

Но вернемся в последнюю декаду апреля 1945 г.

28 апреля, когда вовсю шли бои на улицах Берлина, Коневу позвонил Главковерх и в своей лукавистой манере спросил: «Как вы думаете, кто будет брать Прагу?»

К этому времени на столицу Чехословакии были нацелены два фронта – 2-й и 4-й Украинские. Но ближе всех, если смотреть по прямой, был левый фланг 1-го Украинского. И хотя между войсками Конева и Прагой лежали Рудные горы, что затрудняло быстроту действий, а северо-восточней чешской столицы были сосредоточены главные из оставшихся вне Берлина силы врага – группа армий «Центр» (это ни много, ни мало 62 дивизии, включая те, что были блокированы нашими в Бреслау), командующий фронтом не мог не сказать Верховному главнокомандующему то, что тот хотел от него услышать: конечно, мы.

Действия по взятию Праги стали как бы вторым актом заключительной фазы Великой Отечественной – марш на Прагу вырастал непосредственно из сражения за Берлин, которое к этому моменту еще не завершилось…

А теперь объясним, почему понадобилась такая спешка, когда, казалось бы, исход войны был ясен.

Источником беспокойства Главковерха в очередной раз стали наши западные союзники, что, несмотря на закрепленные Ялтой договоренности, пытались трактовать их по-своему. Взять Берлин раньше Красной Армии им не удалось, хотя очень хотелось. К овладению второй ключевой столицей в составе Рейха – Веной они тоже опоздали. Оставалась Прага как последняя их надежда закрепиться после капитуляции гитлеровцев в центре Европы и, может быть, остаться. Тем более, что на территорию Западной Чехии американцы уже ступили.

Ситуация осложнялась еще и тем, что адмирал Карл Дёниц, назначенный Гитлером своим преемником в качестве президента Рейха, чётко взял курс на сближение с англо-американцами.

2 мая, выступая на совещании нового германского правительства, он заявил: «Необходимо всеми средствами продолжать борьбу на восточном фронте. Вместе с тем, учитывая бесперспективность дальнейшей борьбы, желательно прекратить военные действия против англосаксов, чтобы предотвратить ненужные жертвы… Проведению в жизнь этого плана противопоставлено требование (советского командования. – В. С.) полной и безоговорочной капитуляции. Это требование невыполнимо…»

Иными словами, приход американцев в Чехию избавлял немцев (как они надеялись) от справедливого возмездия с советской стороны…

Был и третий фактор, который заставлял Красную Армию поторопиться. Чувствуя ослабление оккупантов, чехи со своей стороны решили вмешаться в борьбу за свое будущее – разумеется, никак не согласовав свои намерения и действия с нашей стороной. Повторялся как бы варшавский сценарий. Тем более, что во главе освободительного движения стали не партизаны и не коммунисты-подпольщики, а офицеры чехословацкой довоенной армии, ориентированные на эмигрантское правительство опять же в Лондоне. Так что у маршала Конева имелся весомый резон перестроиться на южное направление и сделать это как можно быстрее.

Согласно указанию Ставки Верховного главнокомандования Красной Армии, войска 1-го Белорусского фронта должны были до 4 мая заместить войска 1-го Украинского в заключительной стадии Берлинской операции. А дальше были сформированы ударная группировка из трех общевойсковых и двух танковых армий и еще двух танковых корпусов и трех артиллерийских дивизий, и вспомогательная – из двух общевойсковых армий (одна из них 52-я), мехкорпуса и артиллерийской дивизии прорыва. Ударная группировка должна была прямиком двигаться на Прагу с северо-запада, вспомогательная – с северо-востока, при этом имея задачу отсечения основных сил группы «Центр» от столицы Чехословакии. Попутно надо было еще разделаться с Дрезденом и Гёрлицем, что грозили остаться в тылу наших группировок, как тот же Бреслау.

Начало Пражской наступательной операции планировалось на 7 мая, но она началась на сутки раньше.

Генерал-фельдмаршал Шернер, назначенный Гитлером главкомом сухопутных войск Рейха, планировал прорыв нашей обороны и деблокаду крепости Бреслау именно 7 мая. Не получилось. 6 мая гарнизон города-крепости уступил «уговорам» 6-й армии генерала Глуздовского и капитулировал. 8 мая пали Дрезден и Гёрлиц. Последний был на пути вспомогательной группы.

Тем временем в Праге уже бушевало народное восстание. По призыву Чешского Национального Совета в городе было сооружено 1600 баррикад, на которые вышло 30 тыс. пражан. Восстание оказалось серьезным препятствием для немецких войск, пытавшихся уйти для сдачи в американскую зону. Зрело реальное столкновение горожан с фронтовыми немецкими частями, которого они бы не выдержали. Пражане воззвали по радио о помощи. На выручку восставшим спешила основная группа.

Вспомогательный группировка вступила в бой на третий день осуществления операции. Удар наносился на фронте в 25 км из района северо-западнее Гёрлица в направлении на немецкий город Циттау и далее уже на чешский Млада-Болеслав.

Конкретнее из известных нам боевых единиц 52-й армии: 294-я стрелковая дивизия 6 мая приняла участие в принятии капитуляции гарнизона крепости Бреслау и далее, начиная с 8 мая сражалась с немцами за Гёрлиц, потом освобождала чешский Либерец и 11 мая поставила точку в войне в районе Млада-Болеслава;

254-я дивизия с 7 мая наступала из района Ниско на Циттау, который пал 9 мая, после чего освобождала Млада-Болеслав и закончила боевое движение в районе города Лиса-на-Лабе, не дойдя 30 км до самой Праги, которая уже была освобождена войсками основной группировки 1-го Украинского фронта и присоединившимися к ней частями 2-го и 4-го Украинских фронтов.

Всё…

Прага встретила первые гусеничные машины 10-го гвардейского Уральского добровольческого танкового корпуса им. Сталина 4-й гвардейской танковой армии, ворвавшиеся в город утром 9 мая. Восставший город был спасен. Однако связь с освободителями у штаба 1-го Украинского оказалось внезапно потерянной и о том, что происходило в Праге в эти часы, командующий фронтом не мог доложить Главковерху. А Москва требовала доклада!..

В чем же дело?

И. С. Конев:

«Как выяснилось, причиной тому было ликование пражан. На улицах шли сплошные демонстрации. При появлении советского офицера его немедленно брали в дружеский полон, начинали обнимать, целовать, качать. Один за другим попали все мои офицеры связи в окружение – поцелуи, угощения, цветы…

Потом в этих же дружеских объятиях оказались и старшие начальники – и Лелюшенко, и Рыбалко, и подъехавший вслед за ними Гордов. Никому из них не удавалось выбраться из Праги на свои командные пункты, к своим узлам связи и подробно доложить обстановку…

Словом, день освобождения Праги был для меня очень беспокойным. Пропадали офицеры связи, пропадали командиры бригад и корпусов – все пропадали! Вот что значит и до чего доводит народное ликование!..

Из-за торжественной встречи наших войск в Праге, которая вызвала перебои в связи, я фактически задержал на несколько часов обнародование приказа Верховного главнокомандующего об освобождении Праги. Я нажимал на своих подчиненных, требовал подробных донесений, а в это время из Москвы беспрерывные звонки: «Послушайте, ведь сегодня должен быть окончательный салют в честь полной Победы! Где же ваше донесение? Где вы там? Что у вас там? Уже давно подписана всеобщая капитуляция, а от вас все еще ничего нет». Начальник Генерального штаба по крайней мере раз десять звонил…

И только получив, наконец, удовлетворяющие меня сведения, уточнив их, я составил свое донесение…»

Что ж, достойный апофеоз войны завершившейся нашей Победой!

Хотя, конечно, не всем достались поцелуи и объятия пражан. Та же 52-я армия и наступавшие с нею войска вспомогательной группы оказались как бы за кулисами торжества. Это понимал и командующий фронтом И. С. Конев:

«Некоторые из командармов нашего фронта по условиям обстановки в заключительных операциях войны оказались не на главных, а на второстепенных направлениях. Их армии занимали оборону, прикрывали фланги наших наступающих ударных группировок, сковывали противника, то есть выполняли совершенно необходимые в масштабах фронта, но, так сказать, неброские задачи, о которых обычно упоминается самым кратким образом, основное же внимание сосредоточивается на том участке фронта, где осуществляется прорыв, где развертываются главные события.

В такой относительно незаметной роли в последних операциях войны оказался командующий 52-й армией генерал Константин Аполлонович Коротеев. И он, и его армия прошли славный и нелегкий боевой путь, и если он во главе своей армии не штурмовал непосредственно Берлин и не входил в Прагу, ему, тем не менее, пришлось нести свою долю ответственности за осуществление этих операций войсками фронта, а значит, и у него имелась совершенно законченная доля гордости за их успех. Коротеев и его войска обеспечивали этот успех там, где им было поручено, в том числе и в жестоких боях под Гёрлицем, где его армию с такой яростью контратаковали немцы…»

О том, что командование в действительности ценило ратную деятельность 52-й и ее командарма свидетельствуют награды на парадном мундире генерал-полковника К. А. Коротеева: три ордена Ленина, четыре Красного Знамени, Суворова I степени, три (!) Кутузова I ст., Богдана Хмельницкого I ст. А накануне решающего сражения за Берлин Константина Аполлоновича и его коллег – командующих ключевыми армиями основной группировки 1-го Украинского фронта генералов А. С. Жадова и В. Н. Гордова как бы авансом (и, разумеется, за прежние заслуги) удостоили звания Героя Советского Союза (Указ Президиума Верховного Совета СССР от 06. 04. 45 г.)

Так что Родина помнила своих полководцев независимо от того, кто с какого края стоял на авансцене Победы.

И День Победы – нерабочий в 1945 г. – был объявлен справедливо лишь на следующий день после того, как вражеский генерал-фельдмаршал Кейтель 8 мая от имени германского правительства подписал капитуляцию Германии. Тут и салют в честь взятия Праги пришелся вовремя…

(Хотя, как известно, боевые действия в той же Чехословакии по укрощению попавшей в котел полумиллионной группировки Шернера продолжались еще неделю после освобождения чехословацкой столицы.)

 

Интересно, но в нашем семейном архиве не сохранилось ни одного письма с фронта за конец 1944 г. – 1945 г. Письма-то наверняка имели место, но спешные, без особых рассусоливаний: во-первых, было всерьез недосуг – войну заканчивали, а во-вторых все жили надеждой на скорую встречу после Победы.

Но следы переписки последнего этапы войны я всё же обнаружил в коробке с почтовыми карточками, собранными за все десятилетия жизни семьи. Они словно бы подтверждают мою мысль, что будущее было ясно и времени для слов оставалось не много.

Это «трофейные» сувениры – немецкие открытки, подобранные отцом видимо где-то по ходу в брошенных домах, праздничные поздравления былых лет. Прочесть рукописные почеркушки, писанные готикой, сложно. Лишь на одной из них разбираем адрес: Herrn Hermann Schwarzberg, населенный пункт Ostriz (южнее Гёрлица) и дата написания:10/III-36. На лицевой стороне – колокольчики и веселые цветочки, а под ними сельская усадьба и курочка с цыплятами. Бауэрский рай!.. Надпись: Ein gl?ckliches Osterfest. Словом, с пасхальными праздниками. В 1945 г. они приходились на 1 апреля и получатели открытки 1936 г. в этот день, если оставались живы в замятне Второй мировой, были уже далеко от разрушенного войной жилища…

На второй – симпатичная корзинка с розовыми цветами и поздравление с Днем рождения: Die besten W?nsche zum Geburtstage. Отец немецкого не знал и его выбор мотивировался скорее всего тем, что открытки просто красивы (в СССР тогда таких по качеству печатать еще не умели). Был у этих сувениров, посланных домой, и еще один смысл: мы уже действительно в Германии и скоро войне, как и Гитлеру, капут!

Есть в семейной коллекции и другие открытки, уже чистые с обратной стороны, возможно подобранные на разбитой почте. На них представлены цветные фото германской природы, издательство Paul Meyer Kunstpostkartenverlag, Bremen. На первой – привольный пейзаж, распаханное поле и перелесок в перспективе; на второй – крестьянин в шляпе, сопровождающий воз сена, везомый двумя пятнистыми волами; на третьей крупно – цветки эдельвейса, снятые на тревожном грозовом фоне (По этой причине мне в раннем детстве эта открытка не нравилась, тогда как предыдущие две были жизнерадостны по колористике. Удивительно, но цвета на них за эти более, чем полста лет не пожухли, а тысячелетний, как обещалось немцам, Рейх – быстро схлопнулся…)

Но главную визуальную информацию о поверженной Германии отец привез с войны в виде множества фотографий, сделанных уже после победных залпов.

Коль скоро боевая судьба не всем позволила непосредственно штурмовать Берлин и первыми войти в Прагу, впечатления о завоеванной Европе – за что кровь проливали – советские военнослужащие получали во время ознакомительных поездок в эти знаковые города нашей зоны временной оккупации.

Я перелистываю тяжелые картонные страницы альбома, переплетенные в корку под вишневым плюшем, и вновь вижу эти, знакомые мне с раннего детства, снимки. Пражских нет, вероятно, ездили туда без фотографа, малой группой – чего там, от дислокации частей армии на Лабе (чешское название реки Эльбы) до столицы Чехословакии всего около тридцати километров!.. А вот берлинских – множество, разного формата и качества. Видимо ездили всем политотделом, даже с женщиной (машинисткой, шифровальщицей?..)

Вот они группой на просторе площади перед Бранденбургскими воротами. За ними уже начинается зона союзников. Но тогда строгих границ еще не было установлено, и наши, из 52-й, побывали в поверженной рейсканцелярии, поднялись на крышу рейхстага. Оттуда, с верхней точки, хорошо был виден город, превращенный в руины, и только ровная стрела автострады осталась без единой выбоины… Фотограф щелкает памятники императору Вильгельму, канцлеру Бисмарку, колонну в честь победы в объединении Германии (Красная Армия с памятниками не воюет!)

Другую группу представляют снимки разного времени сослуживцев отца – допобедные и после. Насколько помню, никаких комментариев, кто конкретно на них и где это снято, отец не давал. По поводу одного только фото, где снята группа офицеров (всего трое), девятеро солдат явно не строевого вида и одна женщина с букетиком цветов, он говорил, что это вроде тот самый политотдел, где он служил в последний период войны – сам аппарат, без дивизионных и полковых звеньев. Состоял из начальника – подполковника, сидящего почему-то не в центре, а с краю; его зама, тоже подполковника, этакого красавца, чинно рассевшегося в самой середке, заложив ногу на ногу; и отца, майора, секретаря парткомиссии. Остальные – «непрофильный актив». Тот, что слева, не первой молодости, помню – коновозчик. Остальные, надо полагать, охрана, вестовые и др. О женщине, картинно улыбающейся в объектив, он сказал, что это машинистка, и даже помню, что, по словам отца, она жила с замом, закинувшим ногу на ногу. «Вот эту ногу ему потом и оторвало» (Значит, снимок еще до Победы. Хотя могло быть и позже…)

И особая группа – это уже снимки для посылки домой. Сделанные, полагаю, в Чехословакии, по месту временной дислокации частей армии. Вот отец со своим начальником сидят на камнях, что посреди реки недалеко от берега, и по команде фотографа с улыбкой что-то ему вещают. Вот отец один на фоне речного переката. Вот в лесу с велосипедом. Вот прикуривает, улыбаясь в объектив; с детства запомнилась деталь: оттопырившийся назад шнур от пистолетной кобуры на пояснице справа… А вот и апофеозное фото: отец в полный рост стоит в чешском палисаднике на фоне сирени и в руках у него сирень. Фотограф (свой парень!), получив в руки трофейные химикаты, даже раскрасил снимок. Листву зеленым, щеки, губы и просветы на погонах розовым, а награды – точь-в-точь как жизни, даже оливковый колер для медали «За оборону Ленинграда» умудрился подобрать!

Вот такие снимки шли теперь из Германии в конвертах с треугольной военной печатью.

 

Я уже дважды упомянул слово «трофейный». Надо сказать и об этом признаке того времени.

Трофеи – также неизбывный атрибут любой войны. Воин победившей страны не возвращается домой с пустыми руками. Другой вопрос, войны бывают разные – захватнические и освободительные. Отсюда и характер трофеев разный.

Сегодня, когда появляются «неформатные» воспоминания о Великой Отечественной (я уже упоминал выше таковые Н. Никулина, Л. Рабичева, а также В. Гельфанда – как правило, не орлов на фронте), начинает выпячиваться о войне то, что, конечно, имело место, но не было определяющим – я имею в виду, прежде всего, насильственное присвоение собственности граждан на освобожденных территориях за границей. Вот тот же В. Гельфанд вскользь упоминает, как солдаты его подразделения забирали лошадей у польских крестьян и дальше уже вели продвижение на запад чуть ли не исключительно верхом. Что ж, верится. Как и в то, что при встрече с серьезной водной преградой, солдаты бросали этих лошадей и переправлялись на другой берег уже посредством инженерных средств. То есть кони в итоге не стали теми трофеями, которые победители привезли домой. Значит, и не трофеи…

Вообще откуда они брались? Да из подобранного по пути. Вот, опять же, из В. Гельфанда:

«22.01.1945. Мама пишет, чтоб я ей выслал посылку. Непременно постараюсь, но неудобно, что она сама мне напомнила, я бы догадался. А то выходит нечто похожее на Эренбурга: немецкая Гретхен пишет своему мужу (на фронт в Россию. – В. С.): “Пришли мне рейтузы…” 03.02.1945. Отдохнуть не пришлось. Занимался ночью очищением сумок от излишнего трофейного барахла – носить ведь невозможно…»

Да, с барахлом наступать трудновато… Как говорилось в одном слышанном мною в детстве анекдоте того времени: «Пока Берлин вы занимали, а мы трофеи собирали…»

Но не все освободители были подобными жлобами. Вот еще воспоминания о трофеях, привезенных с войны. Ученый и литератор А. Ф. Матвиенко родился перед войной на Украине, в Запорожской области и детство провел в оккупации. Он хорошо помнит, как после Победы семья ждала возвращения с фронта отца-железнодорожника. И вот в какой-то день на разъезде, где прежде Филипп Матвиенко служил путевым обходчиком, останавливается поезд с освободителями и из вагона сходит он сам – с вещмешком и тяжеленным деревянным чемоданом. За этим неподъемным грузом пришлось потом возвращаться ему из дому с помощниками.

«…Он открыл замки и стал подавать нам завернутые в темную бумагу детали станков для резки и сверления рельсов, полотна и сверла к ним. Всё это мы перенесли в дом. Мама всегда звала отца не Филипп, а украинским именем – Пылып.

Пылып, ты словно ребенок! Тебе что, больше всех надо? Посмотри, дети голые, одежду привез бы им!

Дети, София, проходят в том, что есть, а железной дороге инструмент надо, как воздух и сейчас! Если не я, то кто это сделает?..»

А вот воспоминание, которым поделился со мной в 2005 г. ветеран Великой Отечественной А. Д. Волков, насельник Дома ветеранов войны в московском Конькове. За годы войны этот подмосковный паренек опробовал множество военных специальностей и вот под конец захотел стать сапёром-минёром. Стал, и как-то уже в Германии получил приказ взорвать крепкий двухэтажный особняк, уж не знаю по какой причине. Вошел он в него, а там, как во дворце – ковры, хрусталь, картины. Обследовал всё и спустился в подвал, а здесь… Библиотека! Множество старинных книг большого формата в старых кожаных переплетах. Но все на немецком. Взял одну, сел, раскрыл и, что называется, завис… Книги-то всё по искусству, с картинками. А он был большой книголюб. Листает вторую, третью и понимает, что это богатство с собой не унести. А хочется! Ведь всё равно погибнет. А там такие рисунки, такой орнамент!.. И тогда он стал вырывать из этих книг страницы с поглянувшимся ему орнаментом. Сверху уже командир кричит: «Заминировал? Выходи, взрывать будем!» А он: «Сейчас, сейчас, еще пару минут». Натолкал в вещмешок вырванные листы, оглянулся в последний раз на это богатство и стал тянуть проводки наверх.

Дом взлетел на воздух… С войны солдат вернулся с большим чемоданом, его встретила радостная мать. А когда он открыл чемодан – та же история: взглянула мать на привезенное и в слезы: «Что ж ты привез? Что нам теперь носить – в эти бумажки заворачиваться будем?..» – «Ничего, мама. Как-нибудь!» И потом все послевоенные десятилетия, работая учителем труда в школе села Подушкино, переносил эти орнаменты на дерево и обучал ребят искусству резьбы и выпиливания…

Конечно, в ожиданиях русских женщин – матерей и жён – был резон. Все годы войны советская промышленность работала исключительно на оборону и это объяснимо. Как объяснимо и то, что гражданам, не получавшим форменную и рабочую одежду, нужно было что-то носить, ведь жизнь не исчерпывалась только служебными обязанностями. Когда еще страна перестроится на мирный лад. Отсюда и надежда на трофейное барахлишко.

И оно присылалось. По воспоминаниям матери, отец несколько раз присылал вещевые посылки. Что в них было, я не знаю. Но видимо что-то полезное для семьи. Если одежда для сыновей, жены и ее сестры, то ко времени моего рождения уже всё было изношено, и я ничего такого припомнить не могу. Впрочем, была кофточка из крепдешина (?) – такого нежно-кофейного цвета со сливово-синей оторочкой по воротничку. Наверняка немецкая – в одежде нашего производства и десять лет спустя я таких цветов не наблюдал. Но она уже была старенькая и хранилась, скорее как память, и никогда матерью не надевалась. И помню такого же типа лоскуток с машинной (или ручной?) вышивкой цветка нитками, которые назывались мулине и были популярны у женщин-рукодельниц – так же, скорее всего, остатки прежней роскоши, как любили говорить в те годы…

Однажды, вспоминала мать, пришла посылка от отца с каким-то в прямом смысле барахлом. «Зачем он это послал?» – недоумевала она. Позже, когда отец уже вернулся и мать задала ему этот вопрос, он ответил, что не посылал такого. Пришли к выводу, что это постарались почтовики – вскрыли, забрали то, что было, а взамен натолкали всякой всячины. Что ж и подобное бывало. Пенку с Победы хотелось снять всем – и тем, кто имел к ней лишь касательное отношение.

Как курьез можно привести детское воспоминание писателя Александра Кабакова, сына фронтовика, о том, как мужья-офицеры по незнанию привозили своим женам роскошные комбинации, которые те, так же по простоте, надевали для выхода в театр в качестве платья… В это можно было бы не поверить, если бы я сам не слышал подобное от совершенно других лиц и в более раннее время…

Комбинаций отец не присылал, но вернулся тоже не с пустыми руками. Для сыновей он подобрал два взрослых велосипеда. Один из них – с ручным тормозом и фарой, особый шик у тогдашних мальчишек. Велосипед этот остался только на фотографии: на обратном пути из Германии он был украден с платформы. Не исключено, что солдат-охранник сбыл его втихую на какой-нибудь станции. Это двухколесное транспортное средство очень ценилось тогда в сельской местности… А второй велосипед доехал. (Я его хорошо помню – высокий, с зеленоватой эмалью на раме. Но без тормоза и без фары. Отец учил меня ездить на нем, но я так и не выучился, то ли велосипед был слишком высок, то ли мои ноги еще коротки. Но братьям и самому отцу трофей этот послужил вполне.)

Еще был радиоприемник фирмы «Телефункен» (?): черное лаковое покрытие, слева динамик, затянутый золотистой тканью, справа – стеклянная линейка выбора радиостанций. Все надписи, естественно, на немецком. Внизу две круглых ручки и в центре переключатель диапазонов. Окно в мир. По названиям городов на линейке я изучал географию…

Теперь часы – двое ручных, швейцарских, и будильник. Одни ручные были кому-то подарены еще до моего рождения. Вторые носил сам отец последующие четверть века, пока отечественная промышленость не заполнила прилавки собственной продукцией. Будильник же представлял собой небольшой жестяной параллелепипед черного цвета с застекленным окошком, в котором на серебристом поле были расположены цифры, светящиеся в ночи. До сих пор помню его сигнал: частое постукивание молоточка в металлической коробке. Кроме того, в нем имелась еще копилка для мелочи, но при мне ключик от нее был уже потерян. (Будильник этот тоже служил семье несколько десятилетий и стал уже неизбывным атрибутом дома, никак не ассоциировавшимся с местом своего происхождения. Немецкий трофей прочно врос в русский быт.)

Еще не могу не упомянуть два фонарика. Первый цилиндрический – «колбаска», как называли его в мальчишеской среде, а второй плоский, из красного эбонита с толстой выпуклой линзой, увеличивающей поле освещения. Он до сих пор лежит среди семейных реликвий прошлого и в случае чего готов к работе, только вставь батарейку…

Вспомнился и фотоаппарат – этакая прямоугольная коробка, оклеенная ледерином, чьи уголки уже отклеились и задирались. Если нажать на никелированную кнопку, то она раскрывалась, как волшебная шкатулка, и на свет являлся стеклянный объектив, который в свою очередь надо было вытянуть вверх, чтобы растянуть гармошку. Теперь устанавливай его на штатив, вставляй кассету с фотопластиной и можно снимать. (Спустя много лет я опробовал его в одной фотолаборатории и он работал, как новенький!)

Ну, и теперь самое знаковое. Отец рассказывал, что заглянул в один разрушенный дом (то ли прочесывая от оставшихся немецких солдат, то просто из любопытства) и увидел в груде брошенных вещей «свой Ленинград». Это был альбом дореволюционного издания с фотографиями Карла Буллы. Отличный мелованный картон и отличные по качеству снимки. Понятно, какой-то фриц прихватил его где-то в питерских пригородах, может, в качестве будущего путеводителя по городу, который задыхался в блокаде и который, как он, наверное, знал, ему не суждено было увидеть воочию, поскольку «фюрер германской нации» заочно приговорил St. Petersburg к тотальному уничтожению. Фриц полистал альбом, повпечатлялся и отправил своим nach Vaterland в качестве трофея (!): вот, мол, мы где!.. И теперь альбом снова очутился в русских руках – достался тому, кто защищал этот город от фрица в 1941-м.

Ленинградом началась военная судьба отца и им же завершилась. Что называется, круг военной судьбы замкнулся…

Как видим, никаких особых ценностей вроде драповых отрезов, майсенского фарфора, хрусталя, столового серебра, картин – всего того, что потом много лет скупалось и продавалось в комиссионках, отец с войны не привез. Как и большинство ее участников… Хотя были и другие трофеи. Я помню, как во дворах стояли невиданные автомобили – «хорьхи», «опели» – с красивыми эмблемами на капоте. Но это уже трофеи тех, кто был должностью повыше: командиров полка, бригады и т.д. Полагаю, что каждому воину разрешалось вывезти трофеи объемом и сутью соответственно должности. Не помню ни одного капитана или майора, у которого был трофейный автомобиль (разве что перекупленный уже здесь у тех, кто старше по чину). Лет десять потом эти автомашины бегали по нашим улицам (хотя справедливости ради среди «побед» и грузовиков они встречались не часто), а потом становились на вечный прикол под забор, поскольку ни запчастей, ни резины для них не было… Да и наступила эпоха других форм: «волги», «москвичи» второй модели…

Завершая эту барахольную тему, единственно для полноты картины, впрочем, и для подтверждения своих слов, что каждому воину полагалось (было доступно) соответственно месту в армейской иерархии, приведу и трофеи самого громкого по заслугам маршала, что командовал парадом на Красной площади 24 июня победного года. Это из письменного доклада министра госбезопасности Верховному главнокомандующему:

«В ночь с 8 на 9 января с. г.  был произведен негласный обыск на даче (имярек. – В. С.), находящейся в поселке Рублево под Москвой.

В результате обыска обнаружено, что две комнаты дачи превращены в склад, где хранится огромное количество различного рода товаров и ценностей.

Например:

шерстяных тканей, шелка, парчи, панбархата и других материалов – всего свыше 4 000 метров;

мехов — собольих, обезьяньих, лисьих, котиковых, каракульчевых, каракулевых — всего 323 шкуры;

шевро высшего качества — 35 кож;

дорогостоящих ковров и гобеленов больших размеров, вывезенных из Потсдамского и других дворцов и домов Германии, — всего 44 штуки, часть из которых разложена и развешана по комнатам, а остальные лежат на складе; особенно обращает на себя внимание больших размеров ковер, разложенный в одной из комнат дачи;

ценных картин классической живописи больших размеров в художественных рамках — всего 55 штук, развешанных по комнатам дачи и частично хранящихся на складе;

дорогостоящих сервизов столовой и чайной посуды (фарфор с художественной отделкой, хрусталь) — 7 больших ящиков;

серебряных гарнитуров столовых и чайных приборов — 2 ящика;

аккордеонов с богатой художественной отделкой — 8 штук;

уникальных охотничьих ружей фирмы «Голанд-Голанд» и других — всего 20 штук.

Это имущество хранится в 51 сундуке и чемодане, а также лежит навалом.

Кроме того, во всех комнатах дачи, на окнах, этажерках, столиках и тумбочках расставлены в большом количестве бронзовые и фарфоровые вазы и статуэтки художественной работы, а также всякого рода безделушки иностранного происхождения.

Заслуживает внимания заявление работников, проводивших обыск, о том, что дача представляет собой, по существу, антикварный магазин или музей, обвешанный внутри различными дорогостоящими художественными картинами, причем их так много, что четыре картины висят даже на кухне…

Есть настолько ценные картины, которые никак не подходят к квартире, а должны быть переданы в государственный фонд и находиться в музее…»

И это всего лишь часть из германских трофеев маршала. Как говорится, победителей не судят… «Судят, и очень даже судят!» – возразил Верховный. Думаю, излишняя склонность к успеху на трофейном поле, получившая моральное осуждение власти предержащих, не в последнюю очередь явилась причиной перемещения по службе оного военачальника с Черноморского побережья за Уральский хребет.

 

Как известно, по международной договоренности Советский Союз в 1945 г. после завершения ратных дел на Западе обязывался в течение трех месяцев начать боевой разговор с японцами на своих восточных границах. Часть войск из Европы была переброшена на Дальний Восток. Часть оставалась на оккупированной территории в Европе. И третья часть, наверное, самая крупная, возвращалась домой и подлежала расформированию и демобилизации. Отец попал в третью.

Их вывели в пределы западных территорий СССР, в городок Самбор – на том самом Днестре, за форсирование которого отец чуть не получил Героя. Но теперь это играло уже не первую роль – главное, что он вернулся, живым и здоровым, не оказавшись в числе 12-и миллионов погибших и пропавших без вести и среди 2,5 миллионов инвалидов, что кроме прочего также будут определять облик послевоенной страны.

При этом не сказать, что война пронеслась мимо моей родни по касательной. В марте 1942 г. в тыловой Астрахани от отсутствия должной медпомощи умерли мои дед и бабка по материнской линии – Иван Алексеевич и Анастасия Ивановна. Ни они со мной, ни я с ними на этом свете так и не увидели друг друга. О пропавших без вести дядьях уже в наши дни через сайт «Память народа» удалось узнать, что первый – Владимир Иванович был исключен из списка наличествующих в строю в августе 1941 г. Призванный еще до войны – 3/XI-39 г., в приведенных документах он значится красноармейцем, но по воспоминаниям старшего брата, который его помнил, и со слов родителей, он был страшим сержантом, воевал на танке. Второй – Алексей Иванович, участвовал в составе 170 минометного полка в неудачной Харьковской операции и в 26/V-42 г. оказался в плену. Вместе с другими несчастными был отправлен в Германию в город Хемер в Северной Рейн-Вестфалии, где от каторжной работы на шахтах и, надо полагать, от «хороших» условий содержания скончался 10/XII-42 г. и был похоронен среди других 3 тыс. невыживших советских военнопленных на кладбище Хёклингзер Вег. В немецкой лагерной учетной карточке указан даже номер его могилы: 167.

Так что возвращение домой в целости с чувством выполненного долга после четырех лет страшной мировой мясорубки – это б?льшая награда, чем все вместе взятые ордена и медали, которые, конечно, тоже что-то значили, но не всё – далеко не всё (Тем более, что льготы по орденским книжкам через несколько лет будут отменены и всех фронтовиков как бы уравняют в заслугах перед Родиной.)

 

Прибыв на место расформирования, отец послал за семьей в Харьков своего ординарца Мишу и встретил их на львовском вокзале. Армейский грузовик (студебеккер?) доставил их по новому месту жительства, в дом через дорогу от воинской части. Это произошло осенью 1945 г.

Помню, мать рассказывала потом, что багажа у них было не много – только носильные вещи. С армейского вещевого склада, где так же аккумулировалось трофейное барахло, им выдали на ночь, чтобы постелить на пол, немецкую офицерскую шинель, а кроме того, столовые принадлежности – ложки, ножи, вилки – и необходимую посуду… Шинель наутро вернули обратно по причине крайней ее завшивленности. (Да, высокая тулья фуражки от модельера Hugo Boss и золотое шитье погон не спасали от этой «прелести» и цивилизаторов из Эуропы.) А вот ложки и ножи – сохранились до сих пор!

Не скажу, что это был «золинген». На одном из ножей штампом был выдавлен рисунок: профиль человечка, пускающего воду из водоразборной колонки. И надпись: Rostfrei. Столовая ложка, вероятно, солдатская – металлическая, но очень легкая (дюраль?) серого цвета. Я потом любил есть ею супы, сваренные матерью. На ней с обратной стороны было выдавлено: Botond. И чайная ложечка, опять же из неведомого сплава – вроде с желтой подоплекой, но покрытая чем-то белым, что от времени тускнело, а потом снова вытиралось пальцами до блеска (мельхиор? – у нас и до сих пор нет такой технологии).

Здесь, на освобожденной территории – вроде бы нашей, но еще не по всем признакам, мои братья впервые столкнулись с понятием частной собственности на природные ресурсы. Паёк не позволял жить сытно и семьи офицеров приспособились держать кролей, а их надо было кормить травой. И вот после школы братья отправлялись за город, где трава было сочней. Траву они рвали, естественно, не на поле, а на обочине, что по нашим советским меркам проступком не являлось: трава – она всехная… Но это там, в России, а здесь, где коллективизация еще не привела все хозяйства к единому знаменателю, каждый жил своим имением. И вот появляется дядька и ведет их в комендатуру – мол, воровство, пусть и не по злому умыслу… Так мальчишки наглядно получили навык, что такое капитализм, и чем от отличен от нашего образа жизни…

 

Послевоенный период в жизни СССР был не менее проблемным, нежели собственно военный, но со своей спецификой. Демобилизация из армии коснулась 8 млн. человек. И все они должны были как-то устроиться в новой реальности. Благо рабочих мест в стране, которую надо было восстанавливать, и вакансий в связи с громадной убылью населения было с избытком. Но не всё так просто.

Война не только забрала по последним подсчетам до 29 млн. советских граждан. Она еще явилась и катализатором, который позволил многим молодым, попавшим на фронт, повзрослеть значительно раньше, чем это случилось бы в обычных мирных условиях (не зря у кадровых военнослужащих год фронта засчитывался при подсчете выслуги за три). При этом значительная часть населения СССР не имела не только высшего или среднего образования, но и неполного среднего! (Даже среди членов политбюро ЦК ВКП(б) высшую гражданскую специальность имели только двое – Маленков и Берия, все остальные постигали знания в процессе жизни самоуком – до революции в подполье, ссылках или уже после нее во всякого рода партшколах и промакадемиях по сокращенному курсу.

Иными словами за эти годы в обществе произошла смена поколений и приоритетов, когда в первую голову стал котироваться не стаж пребывания в рядах партии и не количество полученных наград, а реальный диплом о наличии той или иной специальности.

И перед отцом стал вопрос: ну вот, война закончена, что делать дальше? В 1945 г. ему было уже 39 лет. Казалось бы, самый деятельный возраст!.. Он мог бы вернуться во Владивосток, в распоряжение горкома, откуда был послан на Ленинские курсы перед самой войной, взять повторно направление, получить партийное образование, вернуться в Приморский край и продолжить работу на партийном поприще. Думается, с руководящими кадрами там избытка и после войны не было…

Но дело в том, что ни отец, ни мать возвращаться на Дальний Восток не стремились – далеко, да и чуждые для них края, в оно время не по свой воле там оказались, а по разнарядке… Тогда что – на родину в Астрахань? Но там уже никого из материнской родни нет. Есть отцовская, но возникнет проблема с жильем, работой. Идти опять на завод, в профсоюзные деятели? Не факт, что там ждут.

Продолжить службу в армии? Но поскольку он не кадровый военный, особого карьерного роста не предвиделось…

Как раз в 1945 г., уже после Победы, подвернулся шанс: для бывших фронтовых политработников, не получивших специального образования по этой линии, открывалась заочная Высшая военно-политическая школа политуправления Красной Армии, позволявшая товарищам офицерам получить диплом о соответствующей квалификации без отрыва от служебных обязанностей. (Для сведения: военные училища того времени давали образование, только равное среднему специальному, то есть уровня техникума; высшее офицеры могли получить лишь в профильных военных академиях.) Но для зачисления в ее слушатели требовался аттестат о среднем образовании, а у отца не было и семи классов: по случаю ранней потери в семье кормильца, он как старший по возрасту сын вынужден был в младые годы начать свой трудовой стаж речником на Волге, ограничившись лишь свидетельством об окончании городского четрехклассного училища. (В те годы это считалось нормой. Многие, особенно малоимущие, не имели и такого.). Идти же после войны в вечернюю школу, чтобы получить аттестат, он, отец семейства посчитал для себя несолидным. Да и в этой Высшей военно-политической школе сидеть рядом с молодыми лейтенантами и капитанами ему, сорокалетнему, прошедшему все азы партполитработы в самых что ни на есть реальных боевых условиях, было бы тоже не с руки…

Эх, не случись война, и проблемы бы не стояло! Он бы закончил свои Ленинские курсы, вернулся ли бы после этого назад во Владивосток – не факт. Могли дать и другое направление. Но если бы и вернулся, то уже с бумагой о полученном образовании и решал бы по жизни уже совсем другие задачи.

Тогда же, в 1945-м, исходя из действительного статус-кво, майор Сутырин принял единственно верное для себя решение: он остается в рядах Красной Армии, но не в строевых частях, а в местных органах военного управления – системе военных комиссариатов. К этому времени территория СССР приросла двумя новыми субъектами – Калининградской и Закарпатской областями. И вот последнюю определили местом дальнейшего прохождения службы отца. Это устраивало и семью: у сыновей появлялась возможность учиться в хорошей школе на постоянной основе (до этого процесс обучения обоих из-за войны и переездов носил временный и не совсем качественный характер). И, кроме того, младшая сестра матери Александра Ивановна, уже получившая к этому времени диплом учителя математики, была направлена на работу в закарпатский городок Сваляву. Таким образом, волею судеб сёстры оказывались недалеко друг от друга. С потерей общего для них родительского дома, это было немаловажно.

 

Так заканчивался для нашей семьи победный 1945 г. и им же начиналась новая страница жизни – та, которую, мечтая на фронте, называли «после войны». Как-то она сложится в действительности?..

По воспоминаниям старшего брата, отправляясь поездом в Ужгород, административный центр новой области, они не смогли проехать напрямую – через Карпатский перевал, поскольку в горах в этот момент осуществлялись действия по ликвидации местных бандформирований…

Добравшись до места назначения и поселившись на обратном склоне отрога Карпатских гор, наша семья освоилась и прожила следующие шесть лет. О том, что жизнь в новых условиях сложилась, говорит многое. Жилье получили в двухэтажном коттедже довоенной чехословацкой постройки, носящем явные признаки европейской архитектуры тех лет. Старший брат окончил школу и поступил в Ленинградский (опять же!) государственный университет. Отцу присвоили очередное звание подполковника и добавили на парадный китель еще две медали – «За боевые заслуги» и юбилейную «30 лет Советской Армии и Флота». Его офицерского заработка хватало на то, чтобы содержать семью, оплачивать учебу обоих сыновей (тогда обучение в вузах и старших классах школы было платным), помогать матери-старушке, оставшейся в Астрахани.

Ну и, в конце концов, здесь, в местном роддоме, явился на свет я, третий сын и брат, взявший на себя спустя полвека миссию летописца минувших времен, благодаря чему вы читаете в том числе и эти строки.

 

 

ЧАСТЬ II

75 лет спустя,

или

Разговор с Главковерхом

 

Грудой дел,

суматохой явлений

день отошел,

постепенно стемнев.

Двое в комнате.

Я

и…

фотографией

на белой стене…

(В. Маяковский)

Вот такую – виртуальную – форму беседы выбрал когда-то знаменитый поэт. Думаю, и мне не грех воспользоваться опытом предшественника. Тем более, что тема не секретная и участниками (собеседниками) или, по крайней мере, сочувствующими слушателями нашего разговора могут стать многие.

Уважаемый товарищ Главковерх, когда я начинал эту повесть об отце, армейском политработнике, то, основываясь на победных результатах Великой Отечественной войны, планировал закончить ее обоснованием необходимости политработы и в современной Российской Армии, которая, несомненно, тоже хочет быть успешной и победоносной.

И вот вдруг появляется Указ Главы государства о возвращении политорганов в армию (Не зря говорят, мысли материальны!) Казалось бы, ура! – разум возобладал и теперь наша армия кроме нового технического оснащения получит и мощную идейную подпитку!.. Но… тут же возникает вопрос: а что будет в основе будущей политработы? Былые красноармейцы, краснофлотцы, авиаторы и иже с ними получали мощную идеологическую поддержку в лице постулатов марксизма-ленинизма – именно он был в основе деятельности фронтовых политруков. А на что обопрутся нынешние? Чем они будут убеждать сегодняшних солдат и офицеров не щадить живота своего во имя Родины – высоким окладом, сертификатами на жильё, страховкой? Иного-то нынче в арсенале нет…

Да и откуда взять сегодня десятки тысяч политработников, которых потребует армия?.. Грешным делом я подумал, что после Указа о возвращении политработы в Вооруженные Силы враз расконсервируются и оживут прежние военно-политические училища и уже в сентябре объявят набор курсантов. Не тут-то было.

Одно из таких расположено под окнами моей знакомой. Звоню ей, спрашиваю: наверное, ожил городок, появились люди, стала завозиться мебель, военная техника. Ничуть не бывало! Всё покрыто пылью и окутано тишиной, как и прежде…

А как же выполнять Указ без подготовки кадров?! Ведь еще с довоенных времен известно: кадры решают всё.

Может, имеет место надежда на т. н. офицеров-воспитателей?.. Вообще странное дело: известно, что воспитанием человека нужно заниматься до пятилетнего возраста. Не воспитал вовремя, значит, не вложил в него необходимые в дальнейшем волевые и духовные навыки. Переучивание в армии – это уже ломка сложившейся личности, что, в конце концов, приведет к внутреннему уродству. Я спросил военных, чем же конкретно занимаются эти офицеры-воспитатели, и получил ответ: книжки читают. «То есть?» – «В прямом смысле! Собирают очередное подразделение в бывшем красном, (а теперь, надо полагать, бело-сине-красном?) уголке и читают солдатам вслух про войну…» – «И те слушают?» – «Кто как, больше вид делают…» – «Зачем же нужно такое чтение? Солдаты что, сами не могут прочесть?» – «Могут, но не будут. Потому что на гражданке не приучились». Вот и весь прок от такого «воспитания»…

А ведь нечто подобное было и в Советской Армии в последние десятилетия ее существования, когда политработа велась формально – больше для отчета в политотдел. Помню, в одном из летних лагерей, где мы, студенты военной кафедры, проходили наши воинские университеты, шла подготовка будущих командиров БМП для ГСВГ – передового отряда наших войск в Европе. Нам, числившимся курсантами, было жалко смотреть на этих зачуханных солдатиков, которых гнобили сержанты-срочники, подавляя при первой возможности любое проявление в этих людях каких-либо человеческих качеств. Где были в это время офицеры, замполиты? А кто их знает. Про замполита ближайшей к нашим палаткам роты говорили, что днем он отсыпается после ночных попоек со строевыми командирами. Вряд ли это был навет… И вот я думаю, если политорганы вернутся в армию в таком же качестве, то кому они нужны? Разве что нашим врагам, что когда-то протащили в новую конституцию статью №13, пункт 2 в 1 главе, которая успешно осуществляется вот уже почти три десятка лет и мы, как бараны, предназначенные для забоя, упрямо ей следуем, хоть и понимаем, что в ней, этой статье, заключена наша духовная, а затем и физическая, погибель.

Политологи утверждают, что конституция нашего «партнера» США – это тоненькая брошюрка, а к ней прилагаются два толстенных тома поправок, которые были внесены за последующие двести с лишним лет. Логично: меняется жизнь и корректируется Основной закон, по которому живет государство. А у нас?.. Если сравнить Российскую Армию времен Первой чеченской кампании и нынешнюю – земля и небо. Столь же существенно изменилось и геополитическое положение России. И только конституция, принятая когда-то меньшинством списочного электората, остается неизменной. А согласно ей, по-прежнему «никакая идеология не может устанавливаться в качестве государственной». Таким образом, Указ Главы государства о возвращении политорганов (сиречь политработы) в армию противоречит основному закону?... Отсюда следует вывод, что прежде, чем возвращать в армию политруков (замполитов), надо определиться с идеологией общества, оформленного в суверенное государство. В этом главная проблема.

Допускаю, что в нынешней обстановке, когда в гуманитарной сфере около трех десятилетий кряду царил не то что застой, а шло подлинное заболачивание некогда ясной и полноводной поймы, выработать критерии счастливого будущего для большинства населения куда как сложно. (Сегодня газет не читают и телевизор не смотрят, ибо уже не верят этим средствам полуинформации и массового зомбирования посредством тотальной развлекаловки и бесконечных ток-шоу). Вопрос уже в другом – в осмысленном отношении к былому.

Понятно, что будущее вырастает из прошлого. Иначе бы не вспомнил коммунист товарищ Сталин царских генерал-фельдмаршалов Суворова и Кутузова, князя Александра Невского, воеводу Пожарского и купца Минина в 1941 г., осеняя ими, точно иконами святых, сограждан, пошедших на защиту страны. Отчего же сегодня, празднуя День Победы, мы стесняемся вывесить портрет Верховного главнокомандующего, приведшего страну и Красную (не Зеленую или Синюю) Армию к одолению агрессивного «партнера» по Договору 1939 г.? Почему положительное мнение нашего вероятного противника для нас предпочтительнее в этот день, нежели мнение народа, который давно уже понял, что удостоенные орденов маршалы были лишь пальцами той руки, что руководила ими из Кремля (Ставки Верховного Главнокомандования)?

Вообще ежегодные парады 9 мая на Красной площади вызывают больше недоумения, чем понимания. Я допускаю, кто-то из сидящих на гостевых трибунах любит смотреть на женские коленки (подобранные, как по лекалу – похоже в военные вузы по ним женщин и принимают, а не по умственным способностям), но не могу допустить того, что Парад Победы с каждым годом всё более превращается в праздничное шоу, и главный вопрос, который задают его организаторам начальствующие лица: «Чем будем удивлять?» Так обычно разговаривает генеральный продюсер с режиссером, перед тем, как подписать с ним контракт на постановку очередного феерического действа…

Мне, да, думаю, и многим другим не ясно, почему перед началом Парада Победы несут сначала огромадное знамя, под которым воевали предатели Родины власовцы, а следом, точно моську на веревочке – скромное по размерам Знамя Победы, которым завершили взятие Берлина и всю Великую Отечественную в 1945 г… Понимаю, с первым знаменем имеет место некоторая неувязочка, ее бы и разрешить как-то корректно. Но нет. Есть так, как есть. А ведь это шествие – символический знак, показывающий, что мы их победили тогда, а они нас – типа сегодня… Этот странный вынос несомненно порадует наших «партнеров», сгрудившихся вдоль российских границ со своими армадами в ожидании команды: «Фас!»

И ведь мало кого на трибуне волнует, что Великую Отечественную мы выиграли под Красным знаменем, а того – несомого первым – в наших рядах не было и в помине…

Еще немалое удивление вызвало однажды появление наших нынешних «маршалов» в… мундирах сталинского образца! Сначала я подумал, это бутафория, костюмированный бал по случаю. Но то же случилось и в следующий раз, и я понял, что это всерьез… Почему? Для чего это потребовалось?.. Тогда, в 1945-м – понятно, у наших военачальников, да и воинов рангом помладше груди ломились от фронтовых (!) наград, иначе, как на глухом мундире под ворот не уместить победные серебро и бронзу, а кому и брильянты и платину. Всё правильно: победители!

А кого мы победили сегодня? Разве что самоё себя, ту страну, что защитили участники Парада Победы 1945 г. За что же обилие наград на нынешних грудях?.. Да, кое у кого есть и боевые – одна, две, от силы три. Но основная масса наградного металла на цветных ленточках – это юбилейные и ведомственные медали, которые даются отнюдь не за подвиги, а массово, за то, что на момент награждения состоял в рядах. Можно ли ими гордиться?.. Ну, если боевых покуда не имеется, то отчего и нет? С трибун-то не видно, что за что…

И возникает вопрос: почему разрешено штамповать ведомственные награды под вид государственных? Не разменивает ли это ценность наград, действительно заслуженных на боевом посту?.. Сразу вспоминается постперестроечное обилие академий различных наук, не имеющих никакого отношения к настоящей – РАН, а также множество «союзов писателей» при отсутствии действительной литературы уровня Юрия Бондарева, Виктора Астафьева и других авторов, прошедших войну и написавших о ней так, что и сегодня, читая, чувствуешь запах гари тех лет…

Еще о мундирах. Сталинские-то они сталинские, но вот зрительная память подсказывает, что где-то я уже видел подобное в наши дни. Точно: в теленовостях на параде у наших «партнеров» в Вашингтоне! Эти-то прогрессисты и не думали отказываться от таковых вопреки современным модным тенденциям!.. Что же происходит? Наша армия копирует уже не своё прошлое, а настоящее вероятных противников?!

И тут память подсказывает рассказ одного ветерана, который прошел всю Великую Отечественную солдатом и наблюдал, как в первый период ее, когда Красную Армию теснили более успешные немцы, наши командиры, глядя на щеголеватых вражеских офицеров в сапогах «столбом», сами стали вытягивать вверх голенища своих яловых и хромовых, а когда настало время наступать Красной Армии и враг покатился назад в Европу, уже немецкие офицеры, что попадали к нам в плен, были в сапогах «в гармошку» – тренд переменился!.. Тут же можно вспомнить и Афганистан, где наши бойцы предпочитали заграничные кроссовки (что были тогда в Союзе дефицитом) уставным отечественным ботинкам, и Чечню, где кое-кто из наших, подобно «духам» стал повязывать голову банданой, правда, без арабской вязи. Что это, как не подсознательное уважение силы и успеха противника?.. Но ведь для того, чтобы с ним справиться, нужно не уважение, а ненависть (как здесь не вспомнить добрым словом публицистику И. Эренбурга? – именно она была непосредственным воспитателем самосознания бойца-победителя).

Так что новые парадные мундиры на наших генералах вызывают в народе двоякое впечатление – из того разряда, что история повторяется дважды и во втором случае в виде фарса. А будущие воины вырастают из народа, а не из олигархата, и воспитанные в скепсисе и иронии относительно отечественных вооруженных сил, они принесут это чувство и в ряды оных, когда придет их время…

Возможно, Вам с вершины кремлевских звезд покажется, что я преувеличиваю опасность симпатий к «общечеловеческим трендам»? Очень может быть! Но тогда как воспринять сравнительно недавний флеш-моб ульяновских курсантов-авиаторов – с аллюзией на модные среди наших «партнеров» тенденции к возрождению нацизма и «гендерной толерантности»? А ведь его в знак солидарности повторили по стране в десятках учебных заведений разного уровня!.. Скажете, шалость, шалопайство – пожурить и простить? Не думаю. Ощущаю это как следствие политработы, которая уже давно ведется среди нашей молодежи нашими (?) «партнерами», промывая им мозги своим щелоком и заполняя пустоты своим «общечеловеческим» содержанием, в то время как мы с упрямством одного домашнего животного следуем 2-му пункту 13-й статьи Основного закона, написанного при непосредственном участии их же…

Лично я бы не сел в самолет, управляемый такими пилотами. А Вы?..

Да что там курсанты училища гражданской авиации! Выпускники академии госбезопасности показали свой норов не в стенах общежития, а на центральных улицах столицы, проехав караваном черных «гелендвагенов» на глазах случившихся в этот момент в Москве россиян: типа вот, смотрите, это едем мы, нас много и мы сила, а вы трепещите и прячьтесь по подворотням… Защитники Родины? Не знаю… Наш народ защитников в образе чикагской мафии плохо воспринимает.

И вот я думаю, политработа и нравственное воспитание (не говоря уже об изучении правил конспирации) в стенах этой академии имели место? Напрашивается мысль, что и здесь приложили руку наши «партнеры». Ибо, как известно, природа пустоты не терпит – в том смысле, что покинутое пространство неизменно заполняется чем-нибудь новым…

Приведенные выше случаи, взбудоражившие не мировое, а наше внутреннее сообщество – это ростки явления, вылезшие наружу. Но семена-то сеются глубже, что называется, в периоде нежного возраста. И они однажды всходят. Я о позорнейшем для нашей страны выступлении отрока Коли (с украинской, кстати, фамилией) из Нового Уренгоя и не где-нибудь, а в самом что ни на есть германском парламенте – том самом рейхстаге, который штурмовали в последние дни войны сверстники его прадеда. Выступление, в котором оный мальчик каялся (от чьего лица?) перед немецкими депутатами, чьих дедов выкуривали в мае 1945 г. в том числе и из этого зала (!) за то, что-де одного из оных – пленного нациста уморили в советском лагере военнопленных...

И дело тут не самом мальчике, коий выступил в качестве рупора чужих идейных устремлений, а в том, что его ведь кто-то научил такой с позволения сказать «толерантности». Это семья, учителя, руководство школы, горуно и, наконец, спонсор затеи. А им, как уточнили СМИ, оказалась одна из структур Газпрома – ключевой для нашей экономики добывающей отрасли. Вот и понимай, что происходит – то ли, как писал представитель братского для нас, россиян, народа Тарас Шевченко: «Неначе люди подурiли…», то ли государство рубит сук, на котором сидит…

А ведь мальчик не произвольно выбрал персону умершего в плену агрессора – ему ее подсказали. Кто, спонсоры? Нет, «партнеры». А спонсоры и педагоги ничтоже сумняшеся утвердили, не замутив свой разум проверкой доброкачественности чужой информации, вкладываемой в уши и душу российского отрока. А если бы утрудились проверить, то вероятно накопали бы то, что и неленивый публицист-государственник Н. Стариков. А он узнал вот что: лагерь для военнопленных, в котором содержался имярек был предназначен для лиц, особо провинившихся в ходе войны – эсэсовцев и солдат зондер-команд. И таким образом, невинной овечкой оный фриц не выглядел… Но даже если б и выглядел: лагерь для военнопленных – не куророт. Об этом хорошо знали те наши, кто прошел немецкие концлагеря. И как там относились к советским военнопленным, тоже хорошо знали. А вот мальчик Коля из Нового Уренгоя – не знает. Учителя не сочли нужным поставить его в известность, перед тем, как подготовить ученика к выступлению в логове «партнера» по Великой Отечественной, что потери германских военнопленных в советских лагерях – 15% от общего их числа, а советских в германских концлагерях – в три раза больше: 57%, а в начальный период войны – до 70-80%... И, таким образом, вся эта группа «подготовителей» и спонсоров по глупости своей или некомпетентности (а может, и намеренно?!) выступила политработником, но с вражеской стороны. И добилась успеха! Правда, соотечественники такой ход не одобрили…

И мальчик этот – лишь одна горошина в полном лукошке. Можно вспомнить и тех, что зажарили шашлычок себе на Вечном огне в г. Санкт-Петербурге, и недавнюю участницу очередного теле-шоу, глумливо высказавшуюся о Герое Советского Союза генерале Д. Карбышеве, который, оказавшись в плену, в отличие от уже упоминавшегося Власова, не нарушил присяги и не предал Родину, погибнув, как настоящий герой. (Мальчик Коля, ты знаешь об этом?!)

Конечно, приведенные факты не повсеместны. Есть еще в России подлинные патриоты в погонах, которые вырастают на каком-то другом гумусе. Я, прежде всего, о дагестанском милиционере Магомеде Нурбагандове, у которого перед лицом врага была альтернатива: либо сдаться, призвать к тому же своих товарищей и остаться живу, либо… погибнуть, но не нарушить присягу и воинский долг. Он предпочел второе. Или полковник Серик Султангабаев, который сознательно прикрыл собой солдата-неумеху, когда тот не смог справиться с гранатой на боевом взводе, и тем самым спас его, но изрядно повредил себя… Обращает внимание, что это всё представители нерусских национальностей. Казалось бы почему? А потому что представители малых народов особенно остро понимают, что без сильной и единой России, которая строится на русском базисе, и их народам не выжить. Пока наши «партнеры» ведут усиленно свою политработу, размывая самосознание этнических русских, в деле самосохранения большой страны их замещают представители других народов. И это ли не следствие правильности той давней – нашей – политработы, которая велась в стране в предвоенное десятилетие, что и стала закваской Великой Победы под общим красным знаменем, накрепко спрятанным сегодня в музеи?

И коль скоро зашел вопрос о собственно русских, которыми считают себя 80% населения РФ по последней переписи, то где же они сегодня? Где известное из истории торжество русского духа, помогавшее из раза в раз одолевать врага? А они в осаде, находясь в своей собственной стране. Сегодня термин «русский» свободно используется только в двух случаях: в названии языка, на котором они говорят, и в названии церкви (что спорно, ибо для ее пастырей все чада едины – «нет ни еллина, ни иудея»). Слово «русский» вымарано из личных документов граждан РФ, что вряд ли поспособствовало росту национального самосознания. С помпой отмечается столетие Вермонтского русофаба и значительно скромнее – двухсотлетие И. С. Тургенева, воспевшего в своем стихотворении в прозе родной язык и поставившего его выше всех других наречий. Организовывается очередной Ельцин-центр и тут же под сурдинку выселяется из своего здания Фонд славянской письменности и культуры. Подобные же накаты уже испытали, но пока держатся, Союз писателей РФ и газета «Литературная Россия». Я уж молчу о попытке установки мемориальной доски фашиствующему финляндскому маршалу в городе, к попытке удушения которого в блокадном кольце он имел самое непосредственное отношение, в то время как священная трибуна, с которой провожал в бой в 1941 г. и принимал парад Победы в 1945 г. тогдашний Верховный главнокомандующий из года в год в день 9 мая закрывается декоративными щитами и бросить к ее подножию флаги поверженного врага (что должно быть каждый раз апофеозом праздничного парада, как это было апофеозом самой Победы) не представляется возможным. Да и тост во славу русского народа, вынесшего основную тяжесть войны, который также по традиции должен звучать в Кремле на торжественном приеме после парада – не звучит. Так что…

И только бесконечная колонна «Бессмертного полка», текущая ежегодно по Тверской улице Москвы, скрывая свой исток за горизонтом и повторяясь в каждом другом городе России вплоть до затерянных в российских глубинах сел и деревушек, напоминает власти предержащим, что русский народ еще жив и помнит, кто он и что он.

Любопытно, что инициатором этого всероссийского марша стало не Правительство и не Госдума, не Гентшаб и не Военно-историческое общество. Он родился снизу и легализовался как бы сам собой, без указивки от властных структур, и власти не осталось ничего другого, как молча присоединиться… А ведь будь у нас должная политработа, истинное, а не бумажное «воспитание патриотизма», это всё могло бы стать государственной политикой, забитой раз и навсегда в строки Основного закона.

А пока этого нет, наши воины в чужих полях будут отдавать жизни не за Родину и Главковерха, а… «за пацанов». Вот такая действительность…

 

Понимаю, товарищ Верховный, я несколько расстроил и даже раздражил Вас своими рассуждениями, не связанными условиями официального протокола. Но на то и жанр воображаемого разговора, использованный мной – иначе высказать Вам эти мысли нет возможности…

Это, так сказать, видение проблемы снизу, от земли, ибо сверху – с высоты Кремлевских башен, несмотря на то, что на них всё еще красные звезды – многого не видно, а если и видно, то не всегда слышно, а если слышно, то не вполне понятно. Ситуация горяча и время не ждет: промедлим и будет поздно. Уже развращенная внешним влиянием при внутренним мировоззренческом попустительстве молодежь ловит в храмах покемонов и пляшет голышом пред алтарями, демонстрируя свою солидарность с миром сатаны и полное презрение к родным заветам, уже завешаны орденами всех степеней деятели шоу-бизнеса, а человек производительного труда вытеснен из поля общественного внимания на задворки бытия, уже зачищены от коренного населения посредством водки и безработицы пространства российского Нечерноземья в ожидании нашествия чужеземной орды. Иными словами, за спиной нашей армии – практически никого… Спасут ли страну в такой ситуации сверхновые «арматы», «посейдоны», «искандеры», «кинжалы»? Ответ очевиден…

Порой Россия напоминает красивое румяное яблочко на дереве, которое хочется сорвать многим соседям, но его охраняет грозный сторож с шестиствольным ружьем и никого близко не подпускает. А тем временем сзади в поисках сладкой и доступной пищи к яблоку подлетела своя садовая оса, прогрызла в нем отверстие, и, продолжая поедать, углубилась в плод, более того – пригласила к пиршеству своих подруг… И пока бравый сторож супил брови и пошевеливал на плече ружьем, выели прожорливые осы всю серединку яблока. Оглянулся невзначай сторож и увидел, что охраняемый им плод – как-то сморщился и вот-вот завянет. Подбежал он к нему, тронул рукой, а тот упал на землю и даже не стукнул. И только сытые и довольные осы одна за другой вылетели из его пустого нутра, облетели хороводом вокруг остолбеневшего охранника и полетели дальше в поисках следующего сладкого плода…

Вот такой сон подступает ко мне время от времени.

Очень надеюсь, что и Вам не дают спать эти вопросы. И, следовательно, в голове зреют ответы на давно не решаемые задачи. За окном брезжит рассвет, пора принимать решения. Опоздавший – не догонит…

За сим крепко жму Вашу руку в надежде на то, что услышан и понят.

Успеха!

 

Архивные источники и литература, на которые ссылается и которые цитирует автор

ЦАМО: Фонд 408, опись 9991, дело 447;

Фонд 966, опись 1, дело 31.

Документы из семейного архива Сутыриных

Андрианов В. 254 Черкасская стрелковая дивизия. – Чебоксары, 2006.

Белоглазов Л. Танец осы. – Екатеринбург, 2015.

Бешанов Б. Ленинградская оборона. – Минск, 2006.

Битва за Ленинград. 1941 – 1944. – М., 1964.

Владимиров Б. Комдив. От Синявинских высот до Эльбы. – М., 2010.

Галицкий И. Дорогу открывали саперы. – М., 1983.

Гельфанд В. Дневник 1941 – 1946. – М., 2016.

Ершов А. Коммунистическая партия – организатор Победы. / Курская битва. – М., 1970.

Жуков Г. Воспоминания и размышления. В 3 тт. Т. 3. – М., 1986.

За освобождение Чехословакии. – М., 1965.

Инженерные войска в боях за Советскую Родину. – М., 1970.

История г. Кириши и района. Сост. В. Седлова – Кириши, 1995.

Конев И. Записки командующего фронтом. – М., 1991.

Крайнюков К. Оружие особого рода. – М., 1984.

Матвиенко А. Магия жизни. – М., 2008.

Мерецков К. На службе народу. – М., 1969.

Москаленко К. На Юго-Западном направлении. 1943 – 1945. – М., 1972.

На Волховском фронте. Воспоминания ветеранов. – Л., 1978.

Недвига И. Повесть прожитых лет. /Антрацит. – Екатеринбург, 2015.

Никулин Н. Воспоминания о войне. – М., 2018.

Новохацкий И. Воспоминания командира батареи. – М., 2007.

Оборона Ленинграда. 1941 – 1944. Воспоминания и дневники участников. – Л., 1968.

Опыт советской медицины в Великой отечественной войне 1941 – 1945 гг., тт. 31, 32. – М., 1955.

Партийно-политическая работа в советских вооруженных силах в годы Великой Отечественной войны. – М., 1968.

Перегудов В. Форсирование Днепра 52-й армией в районе Черкасс в ноябре –

декабре 1943 г. //Сборник военно-исторических материалов Великой Отечественной войны. Вып. 12. – М., 1953.

Редько Б. Огнем и словом. – М., 1983.

Смирнов С. Сталинград на Днепре./ С. С. Смирнов. Их слава бессмертна. – М., 1978.

«Совершенно секретно! Только для командования!» Стратегия фашистской Германии в войне против СССР. Документы и материалы. – М., 1967.

Станцев В. Диво-дивизия. – Екатеринбург, 1995.

Станцев В. Слог. Стихотворения. – Екатеринбург, 2004.

Сутырин Б. <Воспоминания о военном детстве> / Другое детство. – Екатеринбург, 2017.

Сутырин В. Все мы. Фрагменты семейного альбома с комментариями.

Екатеринбург, 2002.

Сутырин В. Майор с букетом сирени. / Библиотека для семейного чтения.

Т. 9. Край наш родной. – Екатеринбург, 2015.

Трущенко Н. Эхо сурового экзамена. – М., 1977.

Федюнинский И. Поднятые по тревоге. – М., 1964.

Шигин Г. Битва за Ленинград: крупные операции, «белые пятна», потери. – М. – СПб., 2005.

Яковлев Н. Жуков. – М., 1995.

Владимир Сутырин


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"