На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Православное воинство - Библиотека  

Версия для печати

Бабушкин немец

Рассказ

Зима 1942 года в Кургане, что за Уралом, была тяжкой даже для местных жителей. А для расконвоированных немецких военнопленных и того хуже. Днем под охраной двух автоматчиков они строили малоэтажный жилой дом на улице Куйбышева. В тонких шинелишках мышиного цвета, в летних пилотках, натянутых на уши, замерзая на ветру, голодные солдаты вермахта еле ползали по строительным лесам, рискуя поскользнуться в парусиновой обувке на деревянной подошве и рухнуть вниз…

Первое время нетрудоспособные жители Кургана – глубокие старики и дети, приходили посмотреть на них – на гитлеровцев, о которых ежедневно, как о заклятых врагах, говорило Всесоюзное радио. Но исхудалых, молчаливых, усталых, плохо пахнущих людей скоро надело разглядывать. За все время, что немцы строили двухэтажный дом с толстенными стенами, только один старик грубо наорал на них, возмущенный, что конвоиры попустительствуют их ничегонеделанию.

Вечером немцев отводили в бараки на берегу Тобола, и те, кто еще мог преодолеть жгучий сибирский холод, разбредались по городу в поисках пищи.

Люди знали, что немцев исправно кормят, но нормы положенности были таковы, что пленным не оставалась ничего другого, как бродить по одноэтажному деревянному городку, чтобы за небольшую пайку еды кому-то из местных расчистить заснеженный двор, наколоть дров или принести воды.

Почти все мужское население города воевало или трудилось на оборонных заводах, эвакуированных в Курган с Украины, даже подростки на время оставили школу и работали на станках.

У бабушки моей, Трубиной Лукерьи Максимовны, четверо сыновей в ту пору были военнослужащими. Двое из них, Шура и Иван, находясь в действующей армии, уже давно не подавали о себе вестей. И бабушка в своих молитвах просила Господа и Божию Матерь оборонить их от беды.

Каждое утро Лукерьи Максимовны начиналось с молитвы. В ее жизни уже были потери. Старший сын Борис ребенком умер от глотошной. Муж Лукерьи на далекой Тамбовщине загнал коня, потом, скинув тулуп, бежал с малышом по снегу, но тот скончался у него на руках – задохнулся от дифтерита, и мой дед Николай Николаевич перестал верить в Бога, а бабушка еще больше стала молитвенницей.В Кургане зимой рано темнеет. И она, приготовив на ужин картошку-пюре, стояла у кухонного стола, как входная дверь в избу распахнулась и в теплую кухню ворвался плотный белый с мороза воздух, а кто-то невидимый сказал:

– Здравствуй, мама.

Голос же показался таким родным, что бабушка кинулась в это белое облако и обняла холодного, оборванного, молоденького немца – военнопленного с белесой, непокрытой, давно нечесаной  головой.

– Здравствуй, мама, –  снова сказал немец-военнопленный, и моей бабушке было все равно, кто он: стрелял ли этот солдат в ее сыновей.

Этот на вид девятнадцатилетний юноша замерзал, и на многие тысячи километров вокруг только она, русская мать, могла спасти его от холода и могилы.

Сначала бабушка стала осматривать ноги нежданного гостя. Все, что закрывало ступни, было немедленно снято и выброшено. Бабушка отдала немцу плотной вязки носки и шапку-ушанку сына Ивана, служившего на Дальнем Востоке, и старые валенки Шуры, пропавшего без вести, а грязную шинель она приказал снять, и ее сменила видавшая виды, но все еще теплая рабочая телогрейка Василия, который, как музыкант, теперь был на довольствии Сталинградского танкового училища, стоявшего на Увале.

Мой дед Николай Николаевич смотрел на все это неодобрительно и наконец, не выдержав, сухо сказал:

– Как тебе не стыдно, Лукерья! Немец этот убивал русских людей, а ты с ним, как с родным, нянкаешься!

Не сразу, но бабушка вымолвила:

– Шура-то, может, в плену. Господь все видит. И там, на чужбине, в Германии, немецкая мать тоже смилостивится и поможет моему сыночку.

… Накормленный картошкой, хлебом и молоком девятнадцатилетний немец казенные бахилы и шинель унес с собой. За их утрату могли наказать.

Так рядовой солдат вермахта по имени Курт стал появляться в доме 37А по улице Карельцева, но знал меру и, расконвоированный, не надоедал. А когда приходил, то всегда помогал бабушке по хозяйству.

Два ее сына, Василий и младшенький Михаил, оркестранты, находились на казарменном положении в военном училище, четырнадцатилетняя Нина, в будущем моя мама, штамповала на 603-м заводе корпуса для ручных гранат, а Курт весной и осенью мог даже землю на огороде вскопать или сходить на старицу покосить сено для коровы-кормилицы. А дед, инвалид I-й Мировой войны, был удачливый охотник и рыболов. Так они и жили в войну, которая гремела на западе, откуда в конце концов пришла весть, что в марте 1944 года рядовой Александр Трубин точно пропал без вести, а на Ивана Трубина в 1945 году с Дальнего Востока пришла похоронка, что после ранения в Харбине он умер в госпитале города Спасск-Дальний.

Дед принял эти известия с угрюмым молчанием, а бабушка все молилась и молилась. И если появлялось свободное время, читала наградное Евангелие, подаренное ей за успехи в церковно-приходской школе.

Курт, как и мой дед, немногословный, навещал бабушку раз или два в неделю и когда узнал, что два ее сына погибли, как мог, выразил ей свое сострадание. Он был добрый, хороший, беззлобный парень, который сильно тосковал по родине, дому и матери и находил утешение в общении с пожилой русской женщиной, пострадавшей, как и он, от войны.

Мама моя наконец-то вернулась в школу и быстро совершенствовалась в немецком, полюбив беседовать с Куртом на бытовые темы, узнавая язык все лучше.

 

Война закончилась. Однажды мама пришла из школы, спросила, приходил ли Курт? И бабушка сказала, что приходил, подарил красивый батистовый платочек, поцеловал ей руку и куда-то на хаузе уехал.

 

Через несколько десятков лет в журнале «Вопросы литературы», посвященном Германской Демократической Республике, я прочел статью, где немецкий писатель благодарил русскую женщину, которая в годы войны за Уралом спасла ему жизнь, накормив и одев юношу в жуткие сибирские холода.

Виталий Носков


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"