На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Православное воинство - Библиотека  

Версия для печати

Шипка и Плевна. Русско-турецкая война 1877-1878 гг.

Шипка. Продолжение

Итак, война затягивалась из-за неудач весенне-летней кампании, и мы плавно практически без оперативной паузы начали вторую летне-осеннюю оборонительную кампанию, включившую в себя основные судьбоносные сражения войны – на Шипке и под Плевной. Начнем с Шипки.

19 июля сразу после второй Плевны, расформирования Передового отряда Гурко в главной квартире государя и ставке верховного главнокомандования начались сложные дебаты – что делать дальше. Государь все больше раздражался против брата главнокомандующего, не без основания считая его одним из виновников всех бед. Тот же опять бестактно напомнил о своем письме Александру перед началом войны, о невозможности двоевластия в командовании армией. Подхалимы генералы с обеих сторон вносили еще большую сумятицу. К единому мнению пришли пока в одном вопросе – немедленном пополнении сил действующей армии на Балканах и на Кавказе. В тот же день последовало высочайшее повеление о мобилизации Гвардейского  корпуса без кирасирских полков, Гренадерского корпуса в составе 24-й. 26-й пехотных и 1-й кавалерийской дивизий, а также двинуть на фронт уже мобилизованные 2-ю, 3-ю пехотные и 3-ю стрелковую бригады.  На подходе был и 4-й армейский корпус. Гвардия и гренадеры могли подойти не ранее сентября-октября, а  4-й армейский корпус  и стрелковые бригады уже в августе. В Петербурге в  штабе Гвардейского корпуса получили депешу Великого Князя Николая Николаевича: «Лучше поздно, чем никогда. Государь император повелел мобилизовать Гвардию. Распорядиться следует быстро и хорошо, как я это люблю. Николай».

Между тем, обстановка на Балканском ТВД складывалась не в нашу пользу. Неудачные наступления по трем расходящимся направлениям распылило силы, нарушило и без того отвратительное взаимодействие между нашими отрядами, резервы израсходованы. Сплошная линия фронта отсутствовала, в многочисленные разрывы легко могли войти формирования противника, который уже охватывал наши войска гигантской 300-верстной подковой.  Срочно требовалось менять тактику и стратегию боевых действий.

Штаб ставки главнокомандующего растерялся. Но 21 июля государь император получает служебную записку от находившегося при нем военного министра генерал-адъютанта Д.А. Милютина, в которой и предложены новые пути: «Турция, казавшаяся столь близко к полному распадению, сохранила еще много жизнеспособности и обладает большими военными средствами при могущественной иностранной поддержке. В отношении тактическом мы не можем всегда вести бой, бросаясь открыто смело, прямо на противника, даже несравненно превосходного в силах, особенно, когда он успел укрепиться. Если будем по-прежнему всегда рассчитывать на одно беспредельное самоотвержение и храбрость русского солдата, то в короткое время истребим всю нашу великолепную армию. В отношении же стратегическом, очевидно, нельзя уже надеяться на  то, чтобы одним быстрым смелым набегом вперед за Балканы… произвести панический страх в неприятельском войске и народе и через несколько недель времени под стенами самой столицы его подписать ему мирные условия…Исправить дело можно не иначе, как отказавшись на время от предприятий наступательных, до прибытия более сильных подкреплений, стянуть разбросанные силы в небольшое число пунктов, занять выгодные позиции и, где нужно, укрепиться».

Александр II согласился и немедленно отправил эту записку главнокомандующему с припиской: «Заключение его мне кажется совершенно правильно, и потому, если ты его тоже разделишь, то необходимо приступить к исполнению немедля и обеспечить себя сильно укрепленными позициями со всех сторон и в них ожидать подходящих подкреплений, прежде чем помышлять о дальнейшем наступлении». Ну, и кто у нас главнокомандующий? Печальный факт и, к сожалению, не последний. Началось наращивание сил в обороне, а значит, началась новая, летне-осенняя оборонительная кампания.

К началу августа Дунайская армия насчитывала уже 268 тысяч человек и более 1 тысячи орудий. Она по-прежнему состояла из трех отдельных группировок: Западного отряда – 45 тысяч человек и 208 орудий; Южного отряда – 49 тысяч человек и 195 орудий; Рущукского отряда – 56 тысяч человек и 224 орудия. На подходе была пехотная дивизия из 4-го армейского корпуса и Гвардия. В стратегическом резерве у Бухареста имелось более 10 тысяч человек и до 100 орудий. Остальные силы распределялись между Нижнедунайским и Журжево-Ольтенецким отрядами. Каждый из начальников отрядов стремился заполучить себе как можно больше пополнения личным составом боевыми и материальными средствами. Каждый считал свое направление главным. Все сходились лишь в одном – турки должны будут выбить нас с балканских проходов. Но где они будут наступать, если будут,оставалось неясным.

Между тем, султан, сераль, турецкое командование сумели собрать, скорее всего, последние резервы, особенно против Дунайской армии – более 200 тысяч человек и 387 орудий. По-прежнему их главные силы были сосредоточены в четырехугольнике крепостей в Восточно-дунайской армии Мехмета-Али-паши – 99 тысяч человек и 216 орудий. На треть меньше, но вдвое больше с начала войны в Западно-дунайской армии Османа-паши – 64 тысячи человек и 108 орудий. Южная армия Сулеймана-паши насчитывала 37 тысяч человек и 63 орудия.  Эти данные мы получили из надежного источника, и они нас вполне устраивали. По пехоте и кавалерии силы были практически равны. Зато по артиллерии мы превосходили турок почти в три раза, и это нас успокаивало. Успокаивало и то, что половина турецких сил была сосредоточена в крепостях, а для войны в поле выделялось от 100 до 120 тысяч. Беспокоило важное позиционное преимущество турок – они с трех сторон подковой охватывали наши  широко раскинутые по фронту войска.

Имея такие силы, турки могли бы ограничиться локальными операциями, сковать наши войска под Плевной, на перевалах и под Рущуком, в свою очередь, перейдя к обороне. Она позволила бы им разумно экономить военную силу, ресурсы и затянуть войну до изнурения наших войск и помощи от западных союзников. Но именно стратегически выгодное расположение войск заставило турецких полководцев, не без помощи западных советников, принять решение о решительном наступлении всех своих группировок. На наступлении особенно настаивал сам султан, которому уже виделись далеко идущие перспективы. В короткий срок был разработан и утвержден султаном план окружения русских войск за счет концентрического наступления всех трех армий по сходящемуся направлению на Систов. Направлением главного удара турки выбрали прорыв через перевалы с захватом Шипки Южной армией Сулеймана-паши.

На мой взгляд, это ошибка турецкого командования. Во-первых, армия Сулеймана-паши была самая малочисленная, всего с 63-мя орудиями. Конечно, силы эти можно наращивать, что впоследствии и будет сделано. Но дорого яичко к Христову дню. Во-вторых,  гораздо перспективнее был бы удар навстречу друг другу армий Османа-паши и Мехмета-Али-паши вдоль подножья гор с отбрасыванием наших войск за Дунай. Но турки считали иначе. Сулейман-паша должен был захватить Шипку, перейти через Балканы, а армии Османа-паши и Мехмета-Али-паши активными действиями способствовать ему, оттягивая на себя наши резервы. Потом совместно окружить наши войска и прижать их к Дунаю. Тоже возможный вариант, если бы не удивительный восточный колорит. У турок так и не появилось настоящего единого командования. Мехмет-Али-паша лишь номинально считался главнокомандующим, но его ни в грош не ставили Осман-паша, особенно Сулейман-паша. А.А. Керсновский пишет: «Вся вторая половина июля протекала в бесплодном обмене телеграммами турецких главнокомандующих с Константинополем, где не сумели объединить их действий. Мехимед Али стянул все свои войска к Рущуку и Раграду, опасаясь вдвое слабейшего отряда цесаревича и требуя от Сулеймана перейти Балканы и двинуться на Тырново, не сближаясь с его армией, обещая тогда перейти в наступление. Сулейман со своей стороны настаивал на занятии Шипки и соединении с Османом (помимо стратегических, здесь играли роль личные соображения: по соединении с М. Али Сулейман должен был подчиниться ему, как «сердар-экрему», тогда как по соединении с Османом, он сам становился главнокомандующим, будучи старше чином Османа). Чтобы положить этим препирательствам конец, султан созвал военный совет, на котором было решено двинуть армию Сулеймана на Шипку».

В нашей ставке и штабе государя императора пришли к единому мнению – особое внимание следует обратить на удержание проходов через Балканский горный хребет. Как мы помним, их было четыре, главный – Шипка. Перевалы должен был удерживать Южный отряд генерал-лейтенанта Ф.Ф.Радецкого, рассредоточенный по фронту на 110 верст отдельными группировками. Из общей численности отряда 49 тысяч человек с 195 орудиями выделялся резерв в 14 тысяч человек и 66 орудий сосредоточенный около Тырнова. По сути это была усиленная 14-я пехотная дивизия генерал-лейтенанта М.И. Драгомирова. На резерв Радецкий возлагал главные надежды. По его замыслу именно своевременным маневром резерва он рассчитывал остановить главный удар турок в любом направлении, на любом перевале. Оставалось определить направление главного удара. По всем законам военного искусства Сулеман должен был прорываться на соединение с самой сильной турецкой группировкой Мехмета-Али-паши. Но Радецкий не знал о передрягах среди турецкого командования и приказал генералу Драгомирову 8 августа ранним утром начать выдвижение основных сил резерва на левый фланг своего отряда. И это была ошибка. Радецкий чутьем понимал, что Сулейман полезет на Шипку, а вот направление дальнейших действий оставалось загадкой. Смущала и телеграмма, полученная от генерала Столетова с Шипки вечером 7 августа: «Весь корпус Сулеймана-паши, видимый нами, как на ладони, выстраивается против нас в восьми верстах от Шипки. Силы неприятеля громадны; говорю это без преувеличения; будем защищаться до крайности, но подкрепления решительно крайне необходимы». 8 августа вечером пришла еще одна телеграмма, в которой Столетов сообщал, что турки: « если не решаться напасть на нас ночью, то на рассвете непременно воспоследует общее нападение. Мы уже стреляли по подходящим колоннам; еще раз повторяю, все разыгрывается здесь, несоизмеримость сил очень велика. Шипка для армии слишком важна, чтобы можно было рисковать ею». Радецкий немедленно направляет на Шипку 35-й пехотный Брянский  полк с взводом Донской казачьей батареи. Но время было упущено, да и этих сил было явно недостаточно.

Что же представляла позиция на Шипке, обороняемая с 19 июля отрядом генерал-лейтенанта Н.Г. Столетова. Она имела в длину до двух верст, при  ширине от семидесяти саженей до одной версты. По гребню хребта шла дорога от Габрова с возвышенностями с севера на юг – гора Узун Куш, гора Северная (Шипка) и самая высокая точка – гора Св. Николая. Шипкинскй перевал представлял собой открытое дефиле, идущее по узким хребтам, ограниченное к западу и востоку обрывистыми спусками в глубокие долины, поросшие кустарником и густым лесом. Главным недостатком позиции была возможность обойти шипкинские укрепления с флангов. К тому же на флангах имелись высоты, с которых просматривалась вся дорога через перевал и наши укрепления. Радецкий и предполагал, что Сулейман будет обходить наши позиции, чтобы окружить и отрезать их с севера. Зачем лезть в закрытую дверь, если есть открытые. Неужели Сулейман полезет  в лоб, напролом.

Оборона в силу самого ландшафта и имеющихся сил, носила очаговый характер. Основные позиции на горе и вокруг горы Св. Николая, господствующей над местностью. На ней были установлены три батареи с круговым обстрелом. На самой горе у скалы Орлиное гнездо Большая батарея,чуть ниже и восточнее Малая батарея. По другую сторону шоссе возвышалась бывшая турецкая, а теперь Стальная батарея, названная так из-за оставшихся на ней 9 турецких стальных дальнобойных крупповских пушек с боеприпасами. Эта передовая позиция закрывала вход на шоссе к Габрову.  Севернее в тылу с двух сторон от шоссе у второй высоты Северная (Шипка) воздвигли еще две батареи Центральную и Круглую. Наконец, еще севернее у горы Узун Куш планировалось при необходимости развернуть еще один опорный пункт. Большая роль в подготовке позиций принадлежала работавшей почти месяц на перевале саперной команде под руководством опытного и умелого начальника генерал-лейтенанта В.Д. Кренке. 61-летний генерал-лейтенант Виктор Данилович Кренке, сапер до мозга костей, за время службы командовал Гренадерским саперным батальоном, строил крепость Выборг, в Восточную войну командовал 2-й саперной бригадой и ушел в 1869 году в запас по болезни. Но с началом войны добровольцем пришел в Действующую армию и очутился на Шипке. Строил и там, потом воевал строевым командиром. За войну заслужил орден Св. Владимира 2-го класса с мечами и Св. Георгия 4-го класса «За храбрость и распорядительность в боях на Шипкинской позиции 9,10,11 августа 1877 года». Очень любопытный, талантливый человек, хотя бы потому, что прославился и как великий аграрий. Это он написал и издал знаменитую на всю страну энциклопедию  «О сельском хозяйстве».

Кренке был направлен на Шипку для благоустройства шоссейной дороги, по которой наши войска должны были наступать основными силами на Адрианополь и Константинополь. Шоссе он обустроил, но скоро понадобилось строить оборонительные позиции. В помощь своим саперам Кренке мобилизовал местное болгарское население, и в отдельные дни здесь работало до 500 и более болгар. Это и позволило все-таки провести значительные инженерные работы. По всему фронту вокруг батарей и в предполье отрыли окопы полного профили в один или два ряда, устроили лесные завалы, волчьи ямы. Особая благодарность саперам Кренке за установку фугасов перед фронтом позиций и в промежутках – так сказать, предтеча минных полей. Вся оборона была многоярусной. Наверху размещалась артиллерия, ниже занимаемые пехотой каменные укрытия, блиндажи, еще ниже окопы и траншеи.

Все бы ничего, но устроить настоящие оборонительные рубежи из-за нехватки сил и времени не удалось. Окопы получились мелковаты только для укрытия сидя, а в ложементах не был настоящих бойниц. К тому же, сил для обороны такой позиции у Столетова было явно недостаточно. Два батальона 36-го пехотного Фельдмаршала Паскевича Орловского полка, пять дружин Болгарского ополчения, четыре сотни казаков, три специальные команды, три штатные артиллерийские батареи и одна полубатарея. Всего 6 тысяч человек и 27 орудий. Не случайно, оценивая позже Шипкинскую позицию, офицер Германского генштаба заметит: «На позиции этой трудно продержаться три дня. Если бы кто-либо из обучающихся в военной академии выбрал такую позицию при решении тактической задачи, его исключили бы из академии. Если бы нашелся такой профессор, который, приняв во внимание значение на войне нравственного элемента, стал бы утверждать, что такую позицию можно защищать при хороших войсках в течение четырех месяцев против превосходного числом и мужеством неприятеля, в холодную осень и крайне суровую зиму, его признали бы умалишенным». Но это будет потом, а пока надо было продержаться хотя бы до подхода резервов.

Германских советников в турецкой армии было не меньше английских, и сам Сулейман еще со времен службы в академии Генштаба считал их опыт и знания непререкаемыми. К тому же, он точно знал о числе оборонявшихся русских и силе их позиций. После того, как он упустил Гурко за Балканы, у него просто чесались руки немедленно и сразу, одним ударом сбить русских с главной позиции на горе Св. Николая и гнать их до Габрова, потом и самого Тырнова. Для него Шипкинский перевал стал главной точкой в войне, поэтому он и принимает такое эмоциональное решение о коротком ударе в лоб. Какие тут обходы, если у него абсолютное превосходство. На военном совете 8 августа он объявляет диспозицию демонстрировать малой частью сил атаку с юга, а главными силами ударить с юго-востока. Задача простая: «Овладеть перевалом не позднее чем через сутки. Пусть при этом погибнет половина нашей армии – все равно. С другой половиной мы по ту сторону гор будем полными хозяевами, потому что вслед за нами пойдет Реуф-паша, за ним Саид-паша с ополчением. Русские ждут нас у Елены. Пусть остаются там. Пока они доберутся сюда, мы давно будем в Тырново».

Главный удар должна была наносить группировка Реджеба-паши в 10 тысяч человек при 6 орудиях. Шакир-паша с 2 тысячами аскеров без артиллерии наступал с юга. Сам Сулейман с остальным войском находился в резерве у деревни Шипка, готовый в нужный момент пополнить ряды наступающих войск, что и последует едва ли ни сразу после начала наступления. Но пока у него был более чем двукратный перевес в живой силе, и его даже не беспокоило четырехкратное превосходство русских в артиллерии. Не беспокоило настолько, что вместе с приказом о начале наступления он отправил в Стамбул донесение о взятии Шипкинского перевала. Уже эти действия дают понять – полководческий талант Сулеймана-паши явно преувеличен. Он совершил две грубейшие ошибки, невозможные для успешного военачальника. Во-первых, неудачно выбрал направление главного и вспомогательного ударов по наиболее сильным участкам нашей обороны, хорошо прикрытых артиллерийским огнем. Во-вторых, пошел в атаку практически без артиллерийской подготовки и слабом сопровождение пехоты артиллерийским огнем. 6 орудий на таком фронте – это ничего.

В штабе Столетова и на позициях весь день наблюдали за огромными колоннами турок, заполнявших предгорье и выдвигавшихся на исходные позиции. Поздно вечером Столетов созвал свой военный совет: «Была в подробностях оговорена общая диспозиция, по которой гору Св. Николай  занимает батальон Орловского полка с батареей под начальством графа Толстого. Другой батальон орловцев занимает ложементы на правом фланге (против гор Лесной и Лысой) и одновременно составляет прикрытие Центральной и Круглой батареям. Три дружины Болгарского ополчения занимают левый фланг (против Бердекских высот). Правым флангом и тылом командует полковник Депрерадович, левыми ложементами – полковник князь Вяземский. Три роты орловцев и две болгарские дружины с четырьмя орудиями составляют резерв с местонахождением у подошвы горы Св. Николай».  Сутки назад Столетов отправил в штаб корпуса в Тырново еще одного офицера и тот привез разрешение забрать из Габрова последние пять рот Орловского полка. Они подходили уже в темноте. Не Бог весть какие силы, но все же ощутимый резерв.

Мало кто спал в ночь на 9 августа на Шипкинском перевале. В 5 часов утра Сулейман-паша приказал начать наступление. В рассветных лучах солнца с дальних рубежей потекли к нашим позициям колонны в красных фесках. Густые таборы, как голодные божьи коровки приближались к горе Св. Николай. Реджеб-паша и Шакир-паша попытались атаковать под прикрытием своих батарей, точнее 6 орудий, но наши  артиллеристы вывели их из строя за какие-то полчаса. А турки все валили и валили, наступали в густых, сомкнутых колоннах с редкими цепями стрелков впереди, и попадали под губительный залповый ружейный огонь и картечь. И наши штыковые контратаки. Дадим слово официальной истории, которая лучше всего это описала:

«Чтобы не давать защитникам перевала никакой передышки, атаки пошли почти без перерыва. Высылалась густая цепь солдат, а через небольшое время следом за ней шлак новая. И когда после страшного штыкового удара первая цепь откатывалась, то наши солдаты, преследуя противника, натыкались на его свежие силы. А там уже новая волна неотвратимо надвигалась на наши позиции.

Особое упорство проявили турки в атаках за шоссе. Прекрасно понимая, что их продвижение по шоссе неизбежно изолировало, отрезало сердцевину нашей позиции – гору Св. Николай, он бросили сюда огромные силы. Спасли заблаговременно заложенные здесь фугасы. Правда, первый фугас взорвали неудачно – слишком рано, но и то неприятель в паническом ужасе шарахнулся врассыпную. Психический эффект был так велик, что османы не сразу отважились на повторение атаки. Турецкому командованию пришлось прибегнуть к крайним мерам: в колоннах появились люди в белой одежде – муллы. Муллы размахивали руками и истошно вопили «Алла!», должно быть, внушая турецким солдатам, что Аллах непременно поможет им пройти целыми и невредимыми это ужасное место и одолеть неверных. Второй и третий фугасы взорвались в самой середин неприятельских колонн и произвели столь страшное опустошение, что в этот день атаки на шоссе уже не возобновились

Но тем неистовее турки лезли на другие позиции. Несмолкаемый ни на минуту треск ружей сливался в один хаотический шум. Казалось, тысячи невидимых молотков вбивают в горы тысячи гвоздей. Вбивают час, вбивают два и три часа, и нет этому конца… Заунывные крики «Алла!», громкое утром, но постепенно слабеющее «Ура!», стоны раненых – все тонуло в ружейной трескотне и грохоте орудий».

Сулейман-паша рассвирепел, когда ему стали поступать доклады о тяжелых потерях   в атаках на Орлиное гнездо. Турки почему-то называли его Вороньим гнездом. Сулейман отдал приказ: «К Вороньему гнезду воины должны идти без перерыва. Пусть они падают тысячами – на их место встанут другие. Из сигналов допускаются только: «сбор», «наступление» и «начальник убит». Шакир-паша возобновил атаки. В течение дня было предпринято шесть атак, и каждую из них отбивали ружейным, артиллерийским огнем, штыками, а то и просто камнями.

Столь же безуспешными были атаки и у Реджиба-паши. Особенно Сулеймана раздражали Малая и Стальная батареи. Волна за волной лезли на них турки, оставляя на склонах буквально горы убитых и раненых. Раненых никто не собирался подбирать, и они кричали до полного изнеможения. «Бельмом на глазу у турок была доставшаяся от них Стальная батарея. И урон она своим огнем ощутимый наносила, и досадно, надо думать, было неприятелю, что стреляют по нему из его же пушек».

А день все продолжался. Неимоверно пекло солнце, в тени до 40 градусов. К брустверам и камням невозможно прикоснуться. Солдаты с утра не ели, а, главное, не пили. За водой требовалось спускаться вниз  под перекрестным огнем турок. А это все потери и потери. Зачастую, фляжка воды стоила не одну жизнь. Турки постоянно пополняли ряды наступающих, несмотря на уже образовавшиеся штабели убитых товарищей. У нас же практически некому было заменить убитых и раненых. Раненых уносили на перевязочный пункт, но вся дорога до медпункта оборачивалась новыми потерями. Двое здоровых солдат несут или ведут раненого, а к медпункту живым добирался один, а то и никто.

Во второй половине дня загрохотали установленные, наконец, на соседних высотах турецкие батареи, и снова поползли темные массы по склону гор. Вот на Стальной батарее они уже вступили в мертвое пространство. Даже из ружей, не говоря уж о пушках, вести огонь невозможно. Что делать? Но тут один из артиллеристов схватил картечный снаряд и бросил его вниз. Грохот взрыва потряс горы, эхом отозвался в ущелье. За первым снарядом полетели второй, третий, камни, все, что попадало под руки. Взрывы заглушали неистовые крики «Алла!». Приведу одну цитату из книги В.И. Немировича-Данченко: «Оглушающие крики отовсюду, трескотня выстрелов… усталость, голод, а пуще всего жажда. Напиться негде, воды ни капли. Когда приостановилась атака (турок С.К.) солдаты, рискуя жизнью, бегали за водой чуть не в черту неприятельского стана! Можно положительно сказать, что вода стоила жизни. Черкесы смело засели над водопоем, и мы должны были брать его с боя. Одно было спасение. Турки не выдерживали нашего «Ура»! Наши бросятся на них сверху, точно лавина, и сметут внизу турецкие колонны. Атаки были до того неистовы, что турки хватались за наши штыки, стягивая таким образом к себе солдат, и моментально рубили их на куски. Наши раненые, оставшиеся внизу, были изуродованы до последней крайности. Я отказываюсь описывать мучения, которым  они подвергались. Один офицер, окруженный турками, застрелился сам, потеряв надежду выйти из этого круга целым. Были моменты, когда наши батареи молчали, перестреляв все свои снаряды, а между тем атаки становились все бешенее; наши бросали навстречу врагу громадные камни, которые сметали внизу ряды турок».

Как же долго длился этот день 9 августа 1877 года на Шипке. Уже стемнело, когда атаки турок прекратились полным для них фиаско. Ружейная стрельба не прекращалась. Стреляли турки от избытка патронов. На каждого из турецких стрелков все время боев на Шипке приходилось едва ли не по ящику патронов. Наши солдаты были утомлены неимоверно, да и патронов не хватало. А надо было еще отправить в тыл раненых товарищей, укрепить разрушенные ложементы. И, наконец, краткий сон с криками и стонами во сне. Они и спящими продолжали идти в штыковые атаки. Не уснул и Столетов пока не получил доклада от командиров всех участков обороны. Лучшим из них был доклад под крики «Ура!» о подходе уже к концу боя 35-го пехотного Брянского полка с взводом Донской казачьей батареи. Пришло и сообщение, что Радецкий направил на Шипку весь свой резерв – 4-ю стрелковую бригаду и 2-ю бригаду 14-й пехотной дивизии во главе с генералом М.И. Драгомировым. Столетов в первый раз за трое суток улыбнулся. Теперь после подсчета потерь и оставшихся в строю легко раненых у него было 9 тысяч человек и 29 орудий. Маловато боеприпасов, но их в темноте уже подвозили из Габрово.

Следующий день на Шипке прошел относительно спокойно для турок. Они за ночь успели увеличить число своих батарей кратно и заняли ими господствующие на флангах высоты. На отвесно скале Бердекских высот они выстроили две батареи. Особенно мощной была одна из них 9-орудийная со стальными крупповскими пушками, которые просто сметали своим огнем все цели. Наши солдаты сразу прозвали ее «девятиголовой», и это название сохранилось до конца обороны Шипки. С утра 10 августа все турецкие батареи ударили разом, и огонь шел непрерывно с 5 утра до 7 вечера. Турки не атаковали, но не жалели снарядов и под прикрытием артиллерийского, ружейного огня, как кроты рыли траншеи, приближаясь к нашим позициям. Наши же бойцы находились под постоянным огнем не только в ложементах, но и на насквозь простреливаемом шоссе. Почти прекратился подвоз боеприпасов, продовольствия, воды, эвакуация раненых.

К обеду стало ясно – Сулейман поменял тактику, отказался от прямых лобовых атак, начал непрерывную артподготовку и, без сомнения, готовил новый штурм, приближая свои войска к нашим позициям. Достаточно сказать, что к вечеру они подошли к горе Св. Николай на 600 шагов. Действительно, Сулейман выработал новый план наступления, отвечающий всем правилам военного искусства при борьбе с ослабленным противником. Он решил атаковать  наши войска одновременно со всех сторон, не дать противнику маневрировать резервами, окружить его пленить или уничтожить,в зависимости от обстановки. На сей раз он атаковал не только гору Св. Николай, но и другие опорные пункты нашей позиции.  Для этого Сулейман разбил свой корпус на 5 отрядов. Отряд Расима-паши наступал с запада на укрытия горы Северная (Шипка) в тылу позиции горы Св. Николая. Отряды Салиха-паши, Шакира-паши и Реджиба-паши атаковали с  юга, юго-востока и востока укрепления горы Св. Николай. Вессель-паша атаковал глубокий тыл нашей позиции на горе Узун Куш, с задачей выйти в тыл русских войск и завершить их окружение. Сулейман-паша имел 18 тысяч аскеров, не считая курдов, черкесов  и прочих башибузуков,и 34 орудия против наших 9 тысяч солдат, казаков, ополченцев и 29 орудий. Двойное превосходство по пехоте и примерное равенство в артиллерии.

В 4 часа утра защитников Шипки разбудил гром залпов и крики часовых: «Взяли! Взяли! Обошли!». Все это происходило у горы Северная (Шипка). Оказывается, ночью под покровом темноты турки вплотную подползли к нашим позициям и заняли седловину, по которой шло шоссе. Они оказались между нашими резервами, перевязочным медицинским пунктом  и Орловским полком с Болгарским ополчением. С востока неслись с криком «Алла!» конницы башибузуков.  Окружение казалось неминуемым. Но рота Брянского полка без всякой команды бросилась  на турок в штыки, а артиллерийский штабс-капитан Иван Павлович Поликарпов бесстрашно, под огнем противника развернул орудия на прямую наводку в сторону шоссе и ударил картечью. Сам он потом вспоминал: «Очевидцы никогда не забудут тех страшных опустошений, которые произвели в рядах неприятеля наши картечь и картечная граната. Целые груды тел после каждого выстрела скатывались по крутой горе в яр. Но свежие отряды, устраивая лестницы из тел павших, с неописуемым ожесточением и настойчивостью лезли вперед. Несколько раз они  подходили шагов до сорока, но залп картечи поворачивал их назад. От четырех часов, после бесплодных и напряженных со страшными усилиями и потерями атак, изнеможенный враг залег у подножья кургана батареи. Черно-красные груды тел (темно-синие мундиры турок и красные фески), сплошь покрывшие высоту, свидетельствовали об упорстве боя. На батарее едва ли оставалась половина прислуги, на исходе были и боеприпасы. У пехотинцев тоже кончились патроны, и они бились с турками штыками, прикладами и камнями. Казалось, что и нападавшие и оборонявшиеся потеряли рассудок – хватали друг друга за горло или старались выдавить глаза». И.П. Поликарпов получит за Шипку орден Св. Георгия 4-го класса.

Турки были опрокинуты и отступили. Под Круглой батареей они собрали до 9 таборов отборных войск. Столетов немедленно выдвинул дальше в тыл на Узун Куш две полуроты пехоты и полубатарею горной артиллерии, которые спешно и соорудили батарею Тыльная. И вовремя. Началось главное сражение  11 августа (Фермопилы – С.К.). турки рвались на Центральную и Круглую батареи горы Северной (Шипки), стремясь разрезать нашу оборону на две части, подрывались на наших фугасах, гибли в волчьих ямах и под картечью нашей артиллерии. Одновременно ударили и по укрепления горы Св. Николай. Один из участников боев  поручик Брянского полка И. Бацевич позже писал: «Поощряемый этим бедствием с нашей стороны (недостаток боеприпасов – С.К.), неприятель кинулся с величайшей смелостью на скалы и Стальную батарею и подошел довольно близко к нашим окопам, защитники которых в это время почти не имели патронов. Что оставалось делать? 1-я стрелковая рота Брянского полка и 3-я стрелковая рота Орловского полка выскочили из своих ложементов и с криком «Ура!» осыпали наступающих градом камней. Несмотря на эти странные снаряды, турки не выдержали и отступили». Скорее всего, именно этот эпизод запечатлен на знаменитой картине художника А.Н. Попова «Оборона Орлиного гнезда», ставшую символом всей шипкинской эпопеи.

На всех направлениях турки встретили ожесточенное сопротивление, и к 12 часам Сулейман накороткое время прекратил атаки. Очень скоро отряды Рассима-папши и Шакира-паши, поддерживаемые огнем своих пушек, снова атаковали наши Центральную и Круглую батареи. С востока на Круглую и Тыльную батареи понеслась конница курдов и черкесов Весселя-паши. Отряды Салиха-паши и Реджиба-паши, понесшие огромные потери при штурме горы Св. Николай, в атаке не участвовали, но атакующих турок и  так было более чем достаточно. Наступал решающий, критический момент всей обороны именно на правом нашем фланге, которым командовал командир 35-го пехотного Брянского полка полковник А.И Липинский. 47-летний Алексей Иосифович Липинский получил образование в 1-м Московском кадетском корпусе, откуда отличником учебы  вышел в Лейб-гвардии Павловский полк. В чине поручика поступил в академию Генштаба, по окончании которой капитаном Генштаба отправился в Симбирскую губернию для проведения статистических работ. Результатом командировки стал двухтомник «Описание Симбирской губернии». Участвовал в Венгерском походе, оборонял балтийское побережье в Восточную войну. Начальник штаба 56-й пехотной дивизии и командир 35-го пехотного Брянского полка, с которым  и прославился. За боевую переправу через Дунай получил Золотое оружие «За храбрость», за Шипку  орден Св. Георгия 4-го класса, а войну закончит генерал-майором начальником штаба 9-го армейского корпуса. Умрет через четыре года от тяжелой болезни. Образованный, заслуженный офицер.  Забытый герой войны.

Наши батареи перестали вести контрбатарейную стрельбу и вели огонь исключительно по наступающей пехоте. Турки несли большие потери, но продолжали лезть вперед. Они уже овладели горой Волынской, завязали борьбу за Центральную и Круглую батареи на горе Северная (Шипка). На Круглую батарею  практически ворвались конные черкесы Весселя-паши. Артиллерийская батарея подполковника Л.П. Бенецкого, расстреляла весь боекомплект. В рукопашной схватке погибли почти все артиллеристы. Бенецкий был убит пулей в лоб. В последний момент положение спасла Болгарская дружина, которая штыковым ударом отбросила черкесов с позиции.

Весь Шипкинский отряд практически оказался в окружении. Столетов со штабом и последним резервом двумя полуротами и четырьмя орудиями отошел на Тыльную батарею. Там единственный узкий перешеек соединял Шипкинскую позицию с Габрово. Столетов приказал Липинскому держаться до последнего, уверяя, что подкрепление идет, идет, идет. У Липинского в резерве остался полувзвод со знаменем, и он посылает офицера на гору Св. Николай за помощью. Послал без надежды, скорее узнать, как там дела. Но гора держалась, а к Липинскому пробрался сам граф Толстой с ротой Брянского полка. И вновь турки полезли по всему фронту, на все наши батареи. Официальная история лаконична.

«Теперь по всей линии нашей защиты шел бой с нарастающим час от часу ожесточением. Шквальные атаки, одна другой яростнее, обрушивались с вызывающим удивление постоянством. Все пространство впереди ложементов усеяно телами в красных фесках («Словно мак в огороде алеется – замечают солдаты), а новые и новые цепи, новые колонны красных фесок идут на очередной приступ». Наших солдат оставалось настолько мало, что они перебегали из одного окопа в другой. От рот воевали взводы, от взводов отдельные группы солдат, бывшие когда-то ротами. Вместо большинства офицеров командовали унтер-офицеры, а то и рядовые бойцы. Легкораненые не уходили, потому что некому было их заменить. Наскоро перевязывали друг друга и вступали в бой, продолжавшийся уже 12 часов без перерыва. И тут… Дадим слово тому же В.И. Немировичу-Данченко:

«Что-то сверкало под лучами заходящего солнца… Неужели идут свои?... Гул все растет, складывается в громкое неудержимое «Ура!»; «Ура!» подхватывается на перевязочных пунктах, как молния перекидывается на вершину Св. Николая. Под радостный крик, верхом на лошадях, стремительно подскакали стрелки и вдруг Св. Николай, опять ощетинившись тысячами штыков, бросает в колонны турок огонь и смерть… Точно и не было усталости. Точно эти люди три дня не дрались на своих постах. Не думая уже о себе, забыв голод и изнеможение, все сразу бросились с позиции в наступление (воодушевление делает чудеса) и моментально смели вниз озлобленную массу неприятеля, а задние ряды в это время уже обнимались и целовались с прискакавшими стрелками. Шипка была спасена. Стрелков посадили на коней, и это только помогло делу».

А ведь это подошел, подскакал  на крупах казачьих лошадей  16-й стрелковый батальон 4-й стрелковой бригады. Именно здесь на раскаленных камнях Шипки 4-я стрелковая бригада получит свое бессмертное название Железной бригады и подтвердит его в первую мировую войну под командованием самого генерала А.И. Деникина. Но вслед за стрелками Драгомиров и сам Радецкий вели 56-й пехотный Его Императорского Высочества Великого Князя Николая Николаевича Житомирский и 55-й пехотный Подольский полки с батареями горных орудий. Радецкий, как старший по должности и чину вступил в командование обороной Шипкинской позиции. Важно отметить тот факт, что подходу наших резервов мешала не только сорокоградусная жара, но и обозы болгарских беженцев полностью заполонивших дорогу до Габрово и стоявшие вдоль по обочинам семейными станами. Очевидец событий уже упоминаемый нами Д.Г.Анучин писал: «По мере нашего приближения к становищам беженцев все взрослое население становилось на колени и кланялось в землю. «Много здравия, много счастья!» -твердили женщины с рыданиями, глядя на нас. Все мужчины были без шапок. Немало мужчин, женщин, детей были в перевязках. Это – жертвы турецких неистовств, Картина была потрясающая… В помощь русским солдатам собрано 100 носилок с 400 носильщиками… тысячи человек болгар отправлена с водой в кувшинах, ведрах и бочках н ослах и телегах… местные жители вели себя удивительно. По первому слову беженцы опрокидывали свои возы с пожитками и ехали, шли туда, куда им приказывали». Трудно сказать, чего было больше вреда или помощи от несчастных беглецов.

Ввод в бой всех резервов в корне изменил обстановку. В контратаку бросились все, кто был способен стоять на ногах и держать в руках оружие. Мы снова заняли гору Волынская, и турки отошли на исходные позиции к горе Лесной курган. Тут только начали осматриваться. Обходивший уже в сумерках позицию Радецкий зашел на опорный пункт, выдержавший за время боя 12 атак: «Рядом с бруствером лежали вповалку семнадцать солдат, а около них одиноко стоял офицер с окровавленными лицом и ногою. Завидев генерала, офицер взял под козырек. «Что они у вас спят?» – спросил Радецкий, указывая на солдат. «Да, ваше превосходительство, спят», – ответил офицер, – Спят и не проснуться: они все убиты». «А вы что же здесь делаете?» – «Дожидаюсь своей очереди, – все так же тихо ответил офицер,– это была моя команда».

Ранним утром 12 августа на Шипкупришел уже весь общий резерв Радецкого во главе с генералом М.И. Драгомировым – 2-я бригада 14-й драгомировской дивизии и 3-я батарея 14-й артиллерийской бригады. Число наших войск возросло до 15 тысяч человек при 39 орудиях. Без всякого сомнения, кризис миновал. На какое-то время турки прекратили не только атаки, но и артиллерийский обстрел. На позиции из Габрово немедленно пошли  боеприпасы, горячая пища, вода. В тыл отправлялись сотни раненых солдат и офицеров. Но турки толком не знали нашего усиления. По-прежнему их войска охватывали подковой наши позиции. Высоты Лысая и Лесной курган с запада, высоты Малый Бедек, Демир Тепе и Демиевиц с юга и востока оставались в их руках. И они возобновили обстрел позиций и шоссе. Все тот же Н.Г. Поликарпов вспоминал: «Все благоприятные шансы, какие когда-либо судьба дарила на войне, на Шипке были на стороне турок».

Скоро последовали и атаки пехоты, во время одной из них получил тяжелое ранение герой Дуная генерал Драгомиров, выбывший из строя до конца войны. Взявший на себя командование генерал Радецкий неожиданно поднял свою пехоту в контратаку. В штыковом бою он шел в передовой цепи с винтовкой наперевес. Конечно, это не дело большого военачальника, но его пример настолько воодушевил войска, что на следующий день при  поддержке артиллерии мы сбросили турок с их исходных позиций. К сожалению,  вышли на дальность недоступную огню наших батарей, и Радецкий совсем не собирался повторять лобовые турецкие атаки. Он отвел войска сначала на гору Лесной курган, а потом и на гору Волынская. Там наши войска остановились и закрепились на оборудованных позициях. В этих боях был смертельно ранен командир 2-й бригады 9-й пехотной дивизии генерал Валериан Филиппович Дерожинский, о котором мы уже говорили

Шестидневные непрерывные бои за Шипку окончились нашей победой. «Обе стороны понесли значительный урон. Русские и болгары потеряли убитыми, ранеными и без вести пропавшими 3640 человек, – турки 8246 человек, а по некоторым данным – 12 тысяч человек. Потери русских составили 24% общего количества участвовавших в боях, а турок 46,5% наличного состава армии Сулеймана-паши. Противник решил впредь до прибытия подкреплений перейти к обороне»».

Оперативная пуза длилась чуть больше месяца, и мы использовали ее в полной мере. Уже к началу сентября Шипкинский отряд пополнился еще раз и теперь насчитывал 20 батальонов, 7 дружин Болгарского ополчения, 13 эскадронов и сотен, 10 батарей. Общая численность войск составила 26270 человек при 79 орудиях. Тройное увеличение сил и средств по сравнению с началом обороны. Продолжилось совершенствование и строительство новых укреплений, батарей,опорных пунктов, рылись волчьи ямы, устанавливались фугасы. На Шипку будут доставлены 25 тысяч туров, 5 тысяч фашин, 8 тысяч накатников. Войска выбили в скалах землянки, блиндажи, устроили в пещерах 2 медицинских пункта. Радецкий разделил позицию на четыре района, каждый из которых делился на участки. Район занимали один-два полка, участок – один-два батальона. Командиры полков и батальонов становились соответственно начальниками этих рубежей обороны. Особую роль Радецкий отводил артиллерии, которая не только в эту войну всегда и в основном определяла успех или неудачи наших войск. Для централизации и оперативности управления была создана так называемая Шипкинская артиллерийская позиция во главе с начальником артиллерии всего района. Все батареи получили единую нумерацию. Особой гордостью стало возведение двух мортирных батарей, в каждой из которых имелось по две 6-дюймовых (152мм) пушки большой мощности. Одна батарея установлена на горе Св. Николай, другая на горе Северная (Шипка)

По-прежнему беспокоило расположение турецких батарей на господствующих фланговых высотах, с которых он не прекращали огонь до первых зимних морозов. Военный инженер и талантливый русский композитор Цезарь Кюи позже запишет: « «У нас не было ни тыла, ни флангов, почти не было и фронта».

Сулейман-паша, которого тщетно ожидали в Предбалканье Мехмет-Али-паша, чуть меньше Осман-паша, продолжал докладывать в Стамбул о скором, обязательном прорыве за Балканы. Султан пока ему верил, оставался спокоен на фоне успехов под Плевной. Действительно, Сулейман-паша собрал отовсюду 58 таборов (батальонов), 19 эскадронов, бесчисленную тьму башибузуков и 8 батарей. Он опять превосходил наши войска во всем, кроме артиллерии, и опять просчитался. Но начал атаковать и атаковал упорно, безуспешно вплоть до зимних холодов. В официальной истории читаем:

«5 сентября противник предпринял наступление с целью овладеть высшей точкой перевала – Орлиным гнездом. Турки шли в бой пьяные. Внезапным нападением им удалось занять Орлиное гнездо. Защитники его стояли до конца. К 14 часам русские контратакой свежих резервов отбросили противника. В последующие дни турки неоднократно переходили в наступление. Большое внимание они уделяли элементу внезапности. Особенно сильными были атаки 30 сентября и 9 ноября. Но намерения неприятеля своевременно раскрывались, и ему не удалось достигнуть поставленной цели. Атаки были отбиты. Многое сделали для устойчивой обороны русские артиллеристы. Сначала они вели стрельбу лишь прямой наводкой, но вскоре стало ясно, что этого недостаточно. Тогда постепенно начали применять другие способы: стрельбу по невидимой с батареи цели и стрельбу в ночных условиях. Это новшество явилось несомненной заслугой наших артиллеристов». Хочу обратить внимание на эти новинки. К сожалению, они не получат должного развития, и мы вынуждены будем «изобретать велосипед» уже в русско-японскую войну через 30 лет. Как это часто у нас происходит, вплоть до нынешних времен. Обидно.

Нам же важно констатировать, что первая масштабная оборонительная кампания на Дунайском ТВД закончилась нашей победой. Была решена важнейшая оперативная задача – удержание Шипкинского перевала. Концентрическое наступление превосходящей армии Сулеймана-паши было сорвано  во многом героическими усилиями русских солдат, казаков, офицеров, искусными действиями военачальников. Мы уже не раз отмечали героев Шипки – офицеров, генералов. Но главными героями, без всякого сомнения, оставались нижние чины. Многие так и остались безымянными, но  многие прославились поименно. Я хочу сказать несколько слов только о двух, на мой взгляд, очень необычных бойцах.

Об одном из них сведений почти нет 26-летний уроженец из крестьян местечка Ровное Херсонской губернии унтер-офицер 3-й роты 13-го стрелкового батальона 4-й стрелковой бригады Антоне Шмакове. Кстати, грамоте он научился только в армии в ротной школе, но перед началом войны уже был отличным служакой, лучшим и самым веселым унтером в  бригаде. Этот Георгиевский кавалер, герой Шипки, будучи малограмотным, по многим данным сумеет написать главную песню шипкинской обороны, которую еще в боях сам и напевал под балалайку. До сих пор ряд дотошных исследователей считают это неоспоримым фактом.

«Вспомним, братцы, как стояли

Мы на Шипке в облаках

Турки нас атаковали,

Да остались в дураках!....»

Но зато настоящей легендой русской императорской армии стал другой герой Шипки фельдфебель Василий Николаевич Кочетков. 92-летний ветеран успел уже давно прославиться не только в русской армии, но и на всю страну. Сын кантониста Лейб-Гренадерского полка он родился в полку, жил в полку и начал там службу музыкантом. Но с началом кампании 1812 года 27-летним унтером перешел в строй. Воевал героически под Бородино, Дрезденом, Лейпцигом, брал Париж. С чином фельдфебеля получил первые награды, ранения, шрамы. После войны переведен в Лейб-гвардии Павловский полк, с которым в 1828 году начал свою первую войну против турок. Под Варной новые ранения и новые награды. Потом Польское восстание и новые отличия  за взятие Варшавы. В 1836 году, выслужив обязательные 25 лет, остается на сверхсрочную службу и отправляется  на Кавказскую войну в знаменитый Нижегородский драгунский полк. Постоянные боевые стычки. Всего за один год будет ранен в обе ноги и в шею навылет. Едва вылечившись и вернувшись в строй, получает тяжелое ранение в ногу и попадает в плен к горцам, но после 9 месяцев мук совершает побег и заслуживает первый Георгиевский крест. Как только началось восстание в Венгрии Кочетков опять добровольцем в корпусе фельдмаршала И.Ф. Паскевича. А после вообще удивительные вещи. 64-летний фельдфебель успешно сдает экзамен на офицерский чин, но отказывается от  офицерского мундира, остается в прежнем чине с 2/3 оклада прапорщика.

В 1851 году после 40 лет действительной службы уходит-таки в бессрочный отпуск. Но через два года начинается Восточная (Крымская) война и Кочетков снова доброволец в действующей армии, да еще охотник(разведчик) Казанского конно-егерского полка. А это вылазки в тыл врага, и при защите Корниловского бастиона очередное ранение в ногу. Такого боевого ветерана заметили во дворце и по личному указу императора Александра II его переводят в Лейб-гвардии драгуны, а по исполнении 77 лет в Дворцовые гренадеры. Но и медвежья шапка, красный с золотом мундир тоже только этап в его биографии. Начинается поход в Среднюю Азию, и в 1862 году Кочетков снова подает рапорт о переводе в армию. По личному указу императора, получив от него лично 50 рублей серебром и отправляется в Туркестан, где воюет в конно-артиллерийской бригаде. Да так, что становится первоклассным артиллеристом, фейерверком 1-го класса. Возвращается во дворец, на короткий срок.

Война с турками, и он опять доброволец в составе 19-й конно-артиллерийской бригады. Во время обороны Шипки враг добил-таки одну ногу 92-летнего ветерана, полного Георгиевского кавалера. Без одной ноги он все-таки вернется в Дворцовые гренадеры, где еще прослужит без малого 13 лет. Умрет Кочетков мгновенно от инсульта30 мая 1892 года по пути на малую родину в Симбирскую губернию в возрасте 107 лет, из которых 100 лет с детства носил на плечах погоны. В семейной жизни оставался счастлив. Трое сыновей станут военными, а одна из семи дочерей сестрой милосердия. Удивительная судьба удивительного человека. Невероятная судьба. Невероятная служба в 12 частях различных родов войск, участие в 10 войнах и баталиях, 6 ранений с лишением ноги, полный Георгиевский кавалер, а всего 23 награды от трех государей императоров и три императорских вензеля на погонах у единственного в армии солдата:

«Служил солдат всю жизнь России

Любовью Божией храним.

Кусали, грызли злые змии

С Творцом он был непобедим…»

Строго говоря, оборона Шипкинского перевала продолжалась почти полгода с 7 июля по 28 декабря 1877 года, но о так называемом Шипкинском сидении поговорим позже, ибо оно стало предтечей начала последней победоносной осенне-весенней наступательной кампании всей Русско-турецкой войны. А, пока, перенесемся на Кавказ, где прославилась другая героическая оборона войны – оборона Баязета.

По масштабу событий, числу участников, ожесточенности борьбы и влиянию на стратегическую обстановку, ход и исход кампании Баязет не идет ни в какое сравнение с Шипкой, но все-таки это было значительное событие в ходе войны, особенно на Кавказе. Хотя бы по трем причинам. Во-первых, Баязет все-таки существенно повлиял на оперативную обстановку Кавказского фронта, сумев отвлечь на себя значительные силы противника во время тяжелейших для нас боев на Зивинской позиции. Во-вторых, тем, что при удивительном неравенстве сил туркам так и не удалось решить свои задачи, к тому же, понеся большие потери. Наконец, в третьих, эта была одна из немногих на Кавказе  оборонительных операций наших войск за время многочисленных войн с турками. Невероятная стойкость русского солдата, думаю, давно не удивительна во всем мире.

Итак, Баязет. Турки всегда считали его главной исходной точкой для удара по Эриванской губернии на своем правом фланге. Собственно говоря,сам Баязет никакой крепостью не был. Типично азиатский провинциальный городок был окружен подковой высотами, на склонах которых амфитеатром теснились жилые дома. И лишь в центре города на отдельной высоте располагался так называемый дворец Исхака-паши или Новый замок. Это был комплекс из большого трехэтажного дома с различными пристройками, мечетью, минаретом, окруженный массивной стеной. В военном, фортификационном отношении его нельзя было считать крепостью, цитаделью, так как он насквозь простреливался ружейным и артиллерийским огнем с окружающих господствующих высот. Но все называли замок цитаделью, хотя кроме высоких стен в «цитадели» не было никаких оборонительных элементов – бойниц, бордюров, парапетов, блиндажей, фундаментальных укрытий для войск, всевозможных запасов и припасов. И все же этот оборонительный пункт при достаточном наличии войск, артиллерии, боеприпасов, продовольствия и, особенно, воды (единственный источник – ручей, протекал  за стенами цитадели в 60 шагах – С.К.) позволял успешно удерживать оборону.

Мы уже говорили, что главнокомандующий Анатолийской армии Мухтар-паша приказал держать Баязет «ни перед чем не останавливаясь». Баязетский мутасериф (губернатор) Али-Кемаль-паша и начальник гарнизона Ибрагим-ага имели достаточно сил и средств для длительной обороны, хотя бы цитадели – табор низама в 800 штыков, табор редифа в 700 штыков и эскадрон сувари в 500 сабель, с четырьмя батареями и запасом средств вооруженной борьбы. Тем удивительны были их действия уже в начале войны.

17 апреля наш Эриванский отряд перешел границу и двинулся на Баязет. Почти сразу навстречу ему вышел отряд курдов, которые заявили, что турки будут стоять до конца. Тергукасов отправляет к Баязету рекогносцировочную группу из двух сотен казаков полковника Генштаба Филиппова с задачей определить силы гарнизона, особенно в артиллерии. Каково же было удивление казаков, когда 18 апреля еще на подходе к городу они узнали, что турки ушли. Так оно и оказалось, турецкий гарнизон ушел, оставив в цитадели 100 ящиков с боеприпасами, в основном патроны, запас продовольствия и свой же лазарет с 16 больными аскерами. Казаки проскочили сквозь город, осмотрели цитадель и поспешили к отряду, который уверенно продвигался вперед. Здесь важно отметить, что население города представляло собой гремучую смесь из турок, армян, курдов. Турки и армяне ненавидели друг друга, а курды ненавидели и тех, и других. Пока Эриванский отряд шел к Баязету в городе начались беспорядки. Грабили все и все – продовольственные склады, магазины, лавки, частные дома. Ограбили и лазарет, в том числе больных турок. Было убито более десятка обывателей.

Тергукасов еще на марше получил известие от баязетского паши с просьбой великодушно отнестись к мирному населению и больным турецким солдатам. Тергуксов ответил, что эта просьба ненужная, «ибо русские войска сражаются  лишь с вооруженным неприятелем, а беззащитным покровительствуют». И немедленно послал в Баязет своего представителя капитан Генштаба А.И. Демовича принять официальную капитуляцию

31-летний капитан Алексей Иванович Демович был родом из кубанских казаков старинного  запорожского рода. Окончил  в Москве 2-й кадетский корпус, знаменитое Александровское военное училище, и Михайловское артиллерийское училище. Хорунжим конной артиллерии поступил в академию Генштаба, по окончании которой и очутился в распоряжении генерала Тергукасова. К концу войны он станет кавалером орденов Св.Св. Владимира и Станислава с мечами и орденом Св. Георгия 4-го класса. Дослужится до чина полного кавалерийского генерала. Интересно то, что именно он будет командовать знаменитой Персидской казачьей бригадой  из русских казаков – гвардией персидского шаха, собственно и державшей его у власти. Герой. Едва сотня казаков во главе с Демовичем ворвалась в Баязет, как немедленно к нему поспешили представители всех национальных общин. Меджлис сдал город на милость победителю. Когда подошли основные силы Эриванского отряда, в городе шла обычная жизнь с бурной торговлей в лавках и на базаре.

26 апреля Тергукасов повел свой отряд в наступление на Эрзерум, и Баязет остался за границей главным форпостом России между Турцией и Эриванской губернией. Форпост должен был уметь за себя постоять. В городе и его окрестностях разместились 2-й батальон 74-го пехотного Ставропольского полка, сотня кубанских казаков, и четыре сотни  иррегулярной милиции с  двумя артиллерийскими орудиями 19-й артиллерийской бригады. Здесь в цитадели на месте турецкого  лазарета разместился временный тыловой госпиталь №11. Всего собралось около 1 тысячи человек. Командующим войсками назначался командир батальона подполковник А.В. Ковалевский. 49-летний подполковник Александр Викентьевич Ковалевский столбовой дворянин Нижегородской губернии, выпускник Аракчеевского кадетского корпуса и Дворянского полка был боевым офицером, участником обороны Севастополя и кавказских войн. Офицер безудержной храбрости. Солдаты его любили и боготворили. В Баязете не успеет себя проявить и погибнет в первом же бою. Кавалер орденов Св.Св. Анны и Станислава с мечами.

А вот другой офицер, назначенный на должность коменданта цитадели капитан Ф.Э. Штоквич, проявит себя в должной мере, как главный начальник всей обороны. Сразу скажем о нем несколько слов. 51-летний капитан Федор Эдуардович Штоквич родился в Тифлисе в дворянской семье кавказского офицера, погибшего через год после его рождения при очередном взятии Карса. Сам Бог велел ему заменить отца, и после окончания Тифлисской гимназии Федор пошел добровольцем юнкером в отцовский 14-й Лейб-гренадерский Эриванский царя Михаила Федоровича полк. А далее обычная, большей частью трудная, опасная, но героическая служба в непрекращающихся кавказских баталиях с горцами и турками. Через три года он прапорщик, а в Восточную войну за один год получит чин подпоручика и поручика с орденами, контузией и ранениями в плечо и голову. После войны командовал ротой в боях с Шамилем, бесстрашный и надежный командир. После пленения Шамиля получил штабс-капитана и по ранению отправился в распоряжение командующего Кавказским военным округом. В нашу войну прибыл в составе Эриванского отряда в Баязет, где и получил назначение комендантом крепости.

О его подвигах мы еще поговорим. Сейчас же отметим, что сам наместник Кавказа, брат государя Великий Князь Михаил Николаевич, пораженный подвигом наших солдат в Баязете,  доложил все подробности  брату и лично телеграфировал Штоквичу: «Государь император приказал мне поздравить вас с Георгием 4-й степени. Искренне радуюсь. Еще раз усердно благодарю».

Штоквич настолько запомнился царской фамилии, что вполне закономерно в конце 1877 года получит чин майора и орден Св.Георгия 4-го класса «в воздаяние за храбрость и распорядительность, оказанные во время блокады Баязета в июне 1877 года». В конце войны он подполковник сЗолотым оружием «За храбрость» и правом обучения всех детей за счет государственной казны. Более того, Штоквич переводится в Петергоф вторым комендантом. Александр II специально ввел для него эту должность «в знак особого Монаршего благоволения». Умрет Штоквич в 1895 году заслуженным ветераном полковником, а все четверо детей получат хорошее образование. Успеет написать очень спокойные воспоминания о героях Баязета.

Сил баязетского гарнизона вполне хватало для решения главных задач, при условии положительных результатов нашего наступления. Гарнизону Баязета надлежало обеспечивать связь Эриванского отряда с Александрополем, Эриванью, главным тыловым пунктом на нашей границе Игдырем и Тифлисом, поддерживая безопасность коммуникаций, конной почты, конвоирования транспортов и первичное лечение раненых и больных Эриванского отряда. Этим гарнизон и занимался до конца апреля, пока Ковалевский не получил от лазутчиков и местного меджлиса сведений о концентрации турецких сил у озера Ван. К тому же и сам Баязет стал постепенно нелегально заполняться переодетыми турецкими военнослужащими. По некоторым данным, в городе собралось более сотни вооруженных турецких заптиев (жандармов). Тергукасову надо было решать свои задачи, но он все-таки направляет в Баязет начальника своей кавалерии генерала князя И.Г. Амилахори с сотней сунженских казаков. Князь до конца месяца провел в Баязете основательную зачистку всех без исключения домов, арестовал 90 заптеев, остальные погибли при задержании. Изъяты сотни винтовок с патронами, и  даже телеграфный аппарат.

Доклад князя озаботил Тергукасова, и он отправляет в Баязет две роты 73-го пехотного Крымского полка во главе со «злым гением» обороны подполковником Г.М. Пацевичем. 54-летний командир батальона  Крымского полка Григорий Михайлович Пацевич – потомственный дворянин Полтавской губернии, в отличие от Ковалевского, вообще не имел правильного военного образования, а дослужился до офицера из фейерверкера. Как и его коллега воевал на Кавказе, в Крыму. Мне совершенно не понятно, почему Тергукасов решил заменить им Ковалевского во главе Баязета. Единственное его преимущество  наличие Золотой сабли «За храбрость» в боях на Кавказе. Для Баязета  он сделает еще меньше Ковалевского, а больше навредит.

Пацевич сначала воспринял тревогу баязетского гарнизона, как распространение панических настроений и телеграфировал в Эривань, что положение в вверенном ему округе в порядке и спокойствие.. Но очень скоро «запаниковал» сам. В городе участились разбои, грабежи, убийства. Особенно бесчинствовали неуловимые курды, которые резали всех подряд. Больше всего беспокоили попытки взорвать водопровод от ручья в цитадель. А тут еще пришло  секретное письмо из Эривани с предупреждением о скоплении тысячного отряда турок с артиллерией в 70 верстах от Баязета. Пацевича тотчас охватила тревога. 2 июня он отправляет в сторону Вана казачий разъезд – сотню Хоперского полка под началом будущего героя обороны, орденоносца войскового старшины Олимпия Никитича Кванина. Казаки кроме отдельных групп конных турок никого не обнаружили. Пацевич продолжал сомневаться и правильно делал. Мы помним, что по приказу Мухтара-паши к Баязету выдвигался и уже подходил к Теперизу, а это 13 верст от Баязета в трехчасовом переходе, отряд Фаика-паши – 11 тысяч человек с 12 орудиями. У Пацевича на этот момент было 1616 человек и 2 орудия

Связь с отрядом Тергукасова пропала, но по телеграфу он получил из Игдыря указания от генерал-майора Келбали– Хана Нахичеванского, что тот назначен главным воинским начальником Эриванской губернии и ждет докладов, которые теперь должны идти прежде всего ему. Пацевич тут же доложил о полном спокойствии, но все-таки решил сам проверить, где же Фаик-паша. Это был последний телеграфный доклад в Игдырь. Турки перерезали проводную связь, а Пацевич совершил последний в своей военной карьере, хоть как-то  объяснимый поступок – лично решил убедиться, где турки, во главе отряда  из двух сотен Уманского Кубанского казачьего полка и сотни милиционеров. Убедился, сначала наткнувшись на курдскую кавалерию, к которой уже подходила регулярная турецкая пехота. Надо было срочно отходить в Баязет. Но Пацевич зачем-то атаковал курдов, быстро их рассеял и, спешив казаков, объявил привал. В это время по нему и ударила многочисленная турецкая пехота. Милиционеры в панике рванули в Баязет, за ними сорвались с привязи казачьи кони. И теперь уже Пацевич начал отходить с пешими казаками, с трудом отбиваясь от турок. В крепости подполковник Ковалевский,встретив милиционеров, моментально поднял на выручку своим казачью сотню Хоперцев и роту пехоты. А сам отправил в Игдырь нарочного с просьбой о помощи. Пацевич удачно пробился в Баязет. Удивительным было то, что он потерял всего одного убитого милиционера. У курдов и турок, по сведениям лазутчиков, только убитыми оказалось 32 человека, в том числе два курдских шейха.

К этому времени в Баязете, Игдыре и Главной квартире стало понятно – предстоит оборона Баязета. Келбали-Хан Нахичеванский отправляет туда три сотни Эриванского иррегулярного полка под командованием своего старшего брата полковника Исмаил-Хана Нахичеванского, тоже будущего героя обороны. Тот по пути в крепость присоединил к отряду полусотню 1-го Кавказского казачьего полка, стоявшую на аванпостах. В крепости началась спешная работа по увеличению боевых запасов, продовольствия. Все нестроевые команды, в том числе госпитальные, получили оружие с патронами. Больше всех постарались артиллеристы. Командир 4-й батареи 19-й артиллерийской бригады, взвод которой стоял в Баязете, полковник Парчевский из батарейных запасов Игдырских складов отправил в крепость десятки мешков с сухарями, 300 пудов молотого ячменя в мешках. Боевые позиции орудий располагались в цитадели, которую срочно превращали в оборонительный узел. Из окон делали бойницы, из мешков с ячменем сооружали брустверы. Камни, кирпичи, мусор – все шло в дело. Так же уверенно готовился к боям госпиталь во главе со штабс-капитаном Анапкиным, старшим врачом Савицким и младшим врачом Китаевским. Этим и надо было заниматься, не покладая рук, особенно пополнением запасов воды. Но Пацевич собирает так называемый совет офицеров и настаивает на очередной рекогносцировке большими силами. – Зачем?!

6 июня в 5 часов утра весь гарнизон, за исключением 7-й роты Ставропольского полка, 3-й роты Крымского полка и артиллерии, выступил из крепости по дороге к Вану. В центре шла пехота, в авангарде и по обочинам казаки, в арьергарде милиция. И никаких разведывательных дозоров. Вся эта вытянувшаяся на 2 версты колонна скоро наткнулась на основные силы Фаика паши – пехоту с кавалерией и горными пушками. Турки очень быстро заняли на флангах  господствующие высоты, и отряд Пацевича сразу же попал в огневой мешок. Как и два дня назад, милиция сразу разбежалась, казаки спешились и скоро потеряли большую часть коней. А турки методично расстреливали с трех сторон  наших отступавших солдат и казаков, преследуя и не выпуская отряд из огневого боя. Отступление  из-за невыносимой жары начало превращаться в бегство. Пацевич с группой казаков ускакал в Баязет за подмогой, оставив за себя войскового старшину Кванина. Подполковник Ковалевский был смертельно ранен и умирал на носилках, которые под огнем с потерями несли любившие командира солдаты. Донесут уже мертвого, потеряв несколько человек. С отставшими раненым была просто беда. Их тут же добивали курды и турки, издеваясь над телами несчастных.

От полного истребления отряд спасли две оставшиеся в Баязете пехотные роты и иррегулярная конница, которые под командой Исмаил-Хана  сами втянули атакующих турок в огневой мешок и «2 часа метким огнем сдерживали натиск превосходящих сил противника». 6 тысяч бойцов турецкого редифа на плечах отступавших русских прорывались в город, и в 16 часа подступили уже к цитадели. Сразу началась свалка, ибо комендант капитан Штоквич приказал казакам и милиции оставить лошадей в городе. В цитадель пустили только офицерских, артиллерийских и артельных лошадей. И оказался в будущем прав, уменьшая число лишних едоков. Последних измученных бойцов привел Исмаил-Хан Нахичеванский. У него осталось не более 30 сабель, остальные или погибли, или  разбежались. Этот 57-летний полковник, старший брат  Келбали-Хана станет вместе с Штоквичем одним из руководителей обороны.  Начав службу в русской армии рядовым в Почетном конвое императора НиколаяI, Исмаил-Хан к началу нашей войны станет одним из лучших кавалерийских командиров на Кавказе, орденоносцем полковником и героем. Таким и останется в Баязете, где будет воевать вместе со старшим сыном Амманулой-Ханом. Рапортовал о его подвигах Великому Князю капитан Штоквич, и это еще одно доказательство правоты Штоквича в  его спорах после войны за первенство в руководстве обороной. Вот этот рапорт: «Противник в числе до 7 тысяч делает обходное движение по гребню Кизил-Дага, дабы отрезать наше отступление в город Исмаил-Хан сделал быстрое продвижение влево, спешил свои сотни и, занявши хорошую позицию, метким огнем приостановил обходное движение, удерживая неприятеля часа два». В конце войны Исмаил-Хан получит орден св. Георгия 4-го класса и чин генерал-майора. К 90 годам это будет самый заслуженный кавалерист Кавказа.

В цитадель прорвались почти все солдаты и казаки, но на этом наши беды в тот день не кончились. Великий полководец подполковник Пацевич приказал только что вышедшим из боя бойцам выбить противника из города. Измученные пехотинцы и казаки вышли из цитадели и пошли в атаку, но тут же были сбиты губительным огнем и начали отступать, теперь уже неся на плечах то ли пьяных,то ли обкуренных турок. Отступали по узким улочкам, с крыш домов по ним стреляли турки, обыватели, дети добивали раненых камнями. В 17 часов по туркам ударили две наши пушки, и последние бойцы вошли в цитадель.

В цитадели в наличии подсчитали 1479 солдат и казаков, милиционеров никто не считал, ибо они то появлялись, то исчезали; 2 орудия со 113 снарядами на ствол, 40 человек в госпитале и 70 лошадей. Продолжилось срочное укрепление цитадели, которую раньше  готовили к бою только артиллеристы. Теперь перемешанные солдаты и казаки командами строили новые стрелковые позиции. Строили под огнем противника. Одна команда строила, другая вела перестрелку. Потом менялись местами. И так до глубокой ночи. Противник еще не раз пытался приблизиться к цитадели, но только нес потери. Одних курдов погибло до 300 человек.

А в городе, как водится в восточной традиции, начались грабеж и  резня оставшихся армян. Впрочем, доставалось и остальным обывателям, не говоря уж о прятавшихся милиционерах. Ходившие ночью в разведку привычные ко всему казаки докладывали: «Вся конюшня внутри завалена догола раздетыми трупами, успевшими окоченеть раскоряченными». С утра проявил себя во всей красе  тот еще полководец Фаик-паша., прибывший на помощь командиру передового отряда бригадному генералу Мунибу-паше с двумя таборами низама и  четырьмя орудиями. Он приказывает Мунибу-паше «кончать с осажденными в замке, укорив их сдачу или уничтожить их». Сам с частью пехоты и двумя орудиями занимает позиции на господствующих вокруг города высотах и начинает бессистемный, слепой огонь по цитадели. Зачем?

К этому времени всем ясно, что русский гарнизон блокирован. У него нет связи с внешним миром, ограниченный запас боевых средств, продовольствия, а, главное, воды, которая была немедленно отключена от водопровода. Но Фаик-паша по таланту был далек даже от Сулеймана-паши, безумно, напролом атаковавшего Шипку. Для проформы он посылает в цитадель первого парламентера, позже их будет много, с требованием капитуляции. Ждал, поливая нас огнем, целые сутки, которые позволили нам еще сильнее укрепить свои позиции, выкатить орудия на прямую наводку, и не только. Хочу привести выдержку из Приказа №2 по гарнизону капитана Штоквича от 6 июня 1877 года: « Славные русские воины! 25000-ный неприятель окружил нас со всех сторон и лишил нас возможности сообщаться со своим, т.е. держит нас в осаде. Всякая, выдержанная стойко, с перенесением всех трудов и лишений, осада прославляет наше отечество, веру и оружие и в особенности радует нашего батюшку Государя, который никогда не забывает героев. Вы же, выдержавши эту осаду, будете истинными героями, прославляемыми всей Россией, потому что стойко держась в этой крепости, удерживаете хищнические толпы варваров неприятеля от вторжения в пределы Эриванской губернии, где он в случае взятия крепости предал бы все огню и мечу, не жалея ни стариков,ни женщин, ни детей».

8 июня турки ринулись в атаку, полезли на цитадель и сразу попали под губительный огонь пехоты и картечи. Как всегда отличилась наша артиллерия. Она всего двумя орудиями заставила замолчать все турецкие пушки, в том числе и на высотах. Штурм явно не удался.  Не вдаваясь в подробности, хочу отметить два выпадавших из общей картины события.

Во-первых, неожиданное для турок появление над цитаделью белого полотнища. Это была последняя командирская выходка подполковника Пацевича. Он принял решение и приказал прекратить огонь, готовиться к сдаче цитадели. Абсолютное большинство офицеров и нижних чинов  просто проигнорировали это приказание. Против сдачи были и главные творцы обороны Штоквич, Исмаил-Хан, Кванин. Белое полотнище, то поднималось, то опускалось.  Против был и командир артиллеристов подпоручик Н.К. Томашевский, который выкатил одно орудие с позиции под арку перед воротами на прямую наводку в картечь и разогнал спешивших разбирать завалы милиционеров. Кончилось все тем, что вскочивший на стену и махавший туркам фуражкой Пацевич был смертельно ранен и унесен в госпиталь умирать, а остальные защитники заняли боевые позиции и открыли шквальный огонь по врагу. До сих пор спорят о том, как погиб Пацевич. Один из лучших военных историков А.А. Керсновский уверенно утверждал, что Пацевича убили свои же офицеры, так как ранен он был в спину. Офицеры, якобы, не могли перенести позора и другим образом помешать командиру. Может быть, но в простреливаемой насквозь крепости, тем более на ее стене, рана в спину не может быть однозначным аргументом. К тому же, трудно представить себе офицера  или нижнего чина того времени, стреляющего в бою в своего командира. Официальных сведений на это счет нет. Турки же вскоре отступили, оставив на поле боя около 400 тел. Сколько убито, сколько ранено никто не считал, как и потери в дальних траншеях. Наши потери – ранено 2 офицера и 26 нижних чинов.

Во-вторых, хочу отметить незаметный подвиг удивительной женщины, жены подполковника Ковалевского Александры Ефимовны Ковалевской. Офицерская дочь совсем девчонкой, много моложе будущего мужа, вышла замуж за пожилого офицера – типичное явление для заштатных гарнизонов России. Детей они родить не успели, и с началом войны Александра Ефимовна ушла добровольно служить медсестрой в 15-й гарнизонный госпиталь, а потом вслед за мужем перевелась в 11-й баязетский госпиталь. Обычная офицерская жена, всегда за мужем, как нитка за иголкой. После смерти мужа, которую какое-то время скрывали, ее поселили в отдельной комнатушке вместе со знаменем батальона при госпитале. И она всю осаду не отходила от раненых, отдав им всю свою заботу, любовь последние остатки  еды и воды. Доктор Китаевский обещал  застрелить ее, если турки ворвутся в цитадель, и она немедленно согласилась. Вскоре она стала любимицей, символом стойкости обороны и тем более удивительно, что ни целовавший ей при  освобождении руки генерал Тергукасов, ни другие начальники, в том числе Штоквич, даже не удосужились представить ее хотя бы к денежной награде за незаметный подвиг. Очень скромную пенсию за убитого мужа она получит, но скоро и ее лишиться, выйдя во второй раз замуж за офицера. Нарожает ему детей, проживет долгую жизнь после его смерти, и получит, наконец, единовременное пособие в 200 рублей за далекий уже Баязет. Такое у нас, к сожалению, не редкость.

Ночью озверелые турки и курды на глазах героического гарнизона начали поголовную резню армянского населения. Повидавшие всего солдаты и казаки плакали. Урядник Хоперского полка С. Севостьянов вспоминал: «Ночью по городу горели постройки, раздавались крики и вопли женщин и детей. Это турки начали грабить и убивать армян и бросать их в огонь живыми. Благодаря лунной ночи, нам видны были и слышны ужасные стоны несчастных жителей, но мы были бессильны помочь им». Кстати, некоторые местные турки пытались спасти, укрыть соседей армян. Этих турок тоже вырезали вместе с армянами. Такова восточная традиция,которая докатилась до нынешних дней зверствами  моджахедов всех мастей от Талибана до ИГИЛ. По разным данным за ночь было вырезано от 800 до 1500 армян. Сколько женщин курды угнали в рабство – неизвестно.

А с 9 по 28 июня длиласьполная осада цитадели Баязета сильно напоминающая блокаду Ленинграда, если бы не ее кратковременность и отсутствие зимы. Но зато была смертельная жажда. Не будем подробно останавливаться на общеизвестных событиях тех дней, получивших легкомысленное название «Баязетское сидение». Сидения никакого не было, хотя дни и ночи не отличались разнообразием. С 8 часов до 16 часов турки вели по цитадели артиллерийский и ружейный огонь. Наши артиллеристы и стрелки отвечали редко, но метко. Потери у нас были незначительны. Больше всего люди страдали от недостатка продовольствия и воды. Сухари быстро кончились, в конце оставалось по 1 сухарю в сутки на человека. Забивали лошадей и кое-как пробивались жареным мясом. Супы, за недостатком воды, за исключение госпиталя, не варили. Жажда приобретала катастрофический характер. Вода была за стенами в ручье, но ее можно было взять только ночью с боем. Если 6 июня на человека полагалось в сутки крышка солдатского котелка (меньше стакана – С.К.), то в последние четыре дня блокады по одной ложке. Да и то эта вода была только что жидкостью, скорее вредной, ибо турки оставляли в ручье полуразложившиеся трупы. Нормы довольствия для офицеров и нижних чинов были одинаковы.

Позволю себе лишь кратко остановиться на нескольких, на мой взгляд, важнейших моментах этого «сидения». Из цитадели постоянно посылались разведчики к Тергускасову и в Игдырь. До Тергукасова добрался казак Хоперского полка Ковальчук, но генерал сам отступал после наших неудач под Зивином, будучи в полной изоляции от главных сил и обремененный тысячами армянских беженцев. 11 июня гарнизон провел боевую вылазку добровольцев, в которой участвовало до 130 солдат и казаков под командой прапорщиков Латышева и Волкова, подпоручика Басина и сотника Гвоздыки.. Добровольцы обрушились на турок, как вихрь, сметая их с улиц и дворов города, прорвались к ручью и колодцам. Огнем их поддерживала рота Ставропольского полка и артиллерийская картечь. Через полтора часа пришлось отходить уже под огнем турецких батарей. Мы потеряли ранеными 20 человек, примерно столько же было убито или пропало без вести. Зато несколько пополнили запасы воды. Примерно в это же время по приказу из Тифлиса Великого Князя Михаила Николаевича генерал Келбали-Хан во главе спешно сформированного отряда пошел из Игдыря выполнять приказ: «Освободить баязетский гарнизон, во что бы то ни стало». Но сил у князя было очень мало, а из артиллерии всего 2 устаревших ракетных станка  Конгрева.. В Баязете услышали пальбу, продолжавшуюся недолго, закричали восторженное «Ура!» – но и только.

18 июня опять отличились наши артиллеристы. Не устаю их хвалить во всю войну. И это справедливо. Турки подкатили тяжелое осадное орудие, чтобы разбить хотя бы стену цитадели и в брешь прорваться в цитадель. Все тот же подпоручик Томашевский выкатил орудие прямо к амбразуре. Турки ударили первыми и мимо. Но Томашевский успел  по секундомеру определить дальность до их орудия – более 2 тысяч сажень. А дальше дело техники и мастерства. Первый пристрелочный выстрел – недолет. Турки ответили диким хохотом, услышанным даже в цитадели. Но вторым выстрелом Томашевский попал в колесо пушки, а третьим взорвал лежавшие рядом боеприпасы. 23-летний подпоручик Николай Константинович Томашевский командир 4-го взвода 4-й батареи 19-й артиллерийской бригады дворянин, выпускник Нижегородской военной гимназии, юнкер Павловского военного училища, офицер 19-й артиллерийской бригады в Баязете за боевые заслуги станет сразу штабс-капитаном, а потом получит и орден Св.Георгий 4-го класса «В воздаяние за отличие в делах против Турок, оказанные в 1877 году во время 23 дневной обороны Баязетской цитадели, где искусными действиями из своих орудий не раз заставлял умолкнуть неприятельские орудия». В Русско-японскую войну полковником будет геройски  командовать 73-й артиллерийской бригадой, в первую мировую войну – всей артиллерией Кавказской армии. Умрет  в 1916 году последним генералом от артиллерии в русской армии.

Турки неоднократно посылали в цитадель парламентеров с письмами Фаика-паши и Муниба-паши. Всего их было 9, и все требовали капитуляции. Штоквич отвечал вежливым устным отказом, пока не написал ответ сам: «Если вы так желаете взять крепость, берите нас силою. Русские живыми не сдаются. По первому же высланному переговорщику прикажу стрелять». Стрелять не пришлось, очередной переговорщик – предатель перебежчик из милиционеров, принесший  письмо от Гази-паши Шамиля (сына того самого нашего кавказского Шамиля – С.К.), попал к Исмаилу-Хану. Пригрозил князю повешением за предательство ислама. Хан Нахичеванский сам немедленно его повесил, и парламентеры больше не появлялись.

За четыре дня до конца осады прошел проливной дождь, который, на мой взгляд, в конечном счете, помог гарнизону продержаться. Люди умирали от  жажды. А тут собрали запас дождевой воды и воспрянули духом и телом. В ночь на 26 июня со стен крепости два добровольца урядники 1-го Уманского полка Еременко и Молев по знаменному флагштоку спустились со стен крепости и проскользнули через турецкие дозоры за окраины Баязета. К концу ночи они наткнулись на авангард спешившего из Игдыря Эриванского отряда. А 28 июня генерал Тергукасов всеми своими силами в 5 часов утра обрушился на турок. Турки превосходили его по всем боевым компонентам, но их передовой отряд, вышедший навстречу Тергукасову, далеко оторвался от основных баязетских сил. Тергукасов в несколько часов разбил турецкие отряды по частям. Фаик-паша, не надеясь на помощь  главных сил Анатолийской армии, ушел из Баязета. Мы в этих боях потеряли 2 человека убитыми и 21 ранеными, захватили 80 пленных, 4 орудия и одно знамя. По данным английских советников Фаика-паши турки потеряли убитыми и ранеными более 500 человек.

Как только ворота цитадели открылись бойцы гарнизона, обыватели бросились к ручью напиться. Чему же было удивляться, весь гарнизон превратился в один большой госпиталь. Солдаты на позициях настолько обессилили, что отдача от винтовочного выстрела сбивала их с ног. О штатном госпитале и говорить  не приходилось. Сестра Ковалевская не вставала с постели от голода. Обещавший ее в свое время расстрелять врач Китаевский сам впал в беспамятство после того, как в течение недели отдавал свои порцию еды  умирающим раненым. Позже капитан Штоквич запишет: «2 – 3 суточных сухарика и одна столовая ложка воды при 40-45 градусной палящей жаре в течение многих дней осады сделали свое дело.Они не убили гарнизон, но обратили его в толпу скелетов и живых мертвецов, на которых без душевного содрогания и ужаса нельзя было взглянуть». Вот запись того же урядника С. Севостьянова: «Навстречу нам шли однополчане (не бывшие в осаде – С.К.). Я узнал своего одностаничника Емануила Самонина, он в лицо меня не узнал, только по голосу признал: до того, значит, я изменился в лице. «Дайте хлеба, – говорю, – я голоден». Сейчас же явились хлеб и мясо. Одежда моя была пропитана смрадом, и свежему человеку нельзя было быть около меня. Товарищи переодели меня во все свежее, а потом пошли рассказы и расспросы». Ковалевскую выведут под руки, которые расцелует сам генерал Тергукасов.

И все-таки мы выстояли, а, значит, победили вопреки всем законам военного искусства. Судите сами. На нашей стороне было от 1479 до 1622 регулярных бойцов, до 700 милиционеров и 2 полевых орудия. У турок было от 11000 до 21000 бойцов, не считая башибузуков и 27 орудий, в том числе 5 осадных. Мы потеряли убитыми и ранеными в регулярных войсках 317 человек и 1 поврежденное орудие. Погибших и пропавших без вести милиционеров, подсчитать не удалось. Они то появлялись, то исчезали. Тергукасов получил после освобождения Баязета телеграмму от Великого Князя Михаила Николаевича из Тифлиса: «Государь желает знать, кто составлял гарнизон баязетской цитадели и кто им командовал». И здесь Тергукасов испытал некоторые затруднения. Командование гарнизоном после смерти подполковника Пацевича предписывали себе капитан Штоквич и полковник Исмаил-Хан Нахичеванский. Они будут говорить об этом и после войны, писать в своих воспоминаниях. Об этом до сих пор спорят историки. На мой взгляд,  следует все-таки более внимательно отнестись к сохранившимся боевым документам. По ним все приказы, распоряжения в ходе обороны отдавал Штоквич. Он же докладывал начальству о геройских действиях участников обороны, в том числе и о Хане Нахичеванском. К тому же, по всем уставам старшим бывает офицер по должности, а не воинскому званию. По должности старшим в цитадели был Штоквич.

А Ставка этим не заморачивалась. Все участвовавшие в обороне офицеры и нижние чины получили серебряные медали в память о войне, как и участники обороны Шипки. Участники других боев и сражений удостоились только медных медалей. Все оставшиеся в живых офицеры получили различные ордена различных достоинств, а нижние чины по 5 георгиевских крестов на роту, по 2 креста на сотню и всем по 2 рубля серебром. Получивший чин майора Ф.Э. Штоквич и полковник Исмаил-Хан Нахичеванский стали кавалерами ордена Св. Георгия 4-го класса «За отличное мужество, храбрость и распорядительность, оказанные во время блокады крепости Бапязет». Александр II наградил их без утверждения Думой Георгиевских кавалеров. Редчайший случай. А Великий Князь Михаил Николаевич наградил Штоквича еще и Золотым оружием «За храбрость».

Так две обороны Шипки и Баязета стали не только важнейшими операциями летне-осенней оборонительной кампании, но и своеобразным символом всей войны. Об этих оборонах слагали песни, писали книги, снимали и снимают до сих пор кино и телефильмы. Как тут не вспомнить цветной, двухсерийный сталинского заказа фильм «Герои Шипки» или современный телесериал «Баязет». Произведения, конечно, художественные, но в основных моментах  довольно точно соответствуют исторической правде. Вся Болгария заставлена памятниками героям Шипки и Плевны. Чего не скажешь, к сожалению, о нашей стране. Раньше нам об этом напоминали хотя бы болгарские сигареты со знаменитым памятником героям на этикетке. Сейчас и этого нет. О Баязете и говорить не стоит. Это сейчас Турция, а наши закавказские соседи грузины, армяне и азербайджанцы давно перестали почитать наших героев, считая все чаще не турок,  а русских, оккупантами и захватчиками свободолюбивых, гордых и, конечно, героических народов и государств Каказа. А что такое русские? Так какое-то недоразумение. Кстати,  и в Болгарии памятники еще остались, но сами болгары, особенно молодежь, и руководители, чиновники всех  уровней ныне обуреваемы такой зоологической русофобией, которой не снится и нынешним туркам. С ними мы теперь, до времени, вроде бы, дружны. Вот какие парадоксы преподносит нам история.

Полковник Сергей Куличкин


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"