На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Православное воинство - Библиотека  

Версия для печати

Позиционная война

Глава из книги «Восточная война»

Она началась сразу после Инкерманского сражения и даже раньше, но приобрела законченную форму именно поздней осенью 1854, зимой 1855 годов. И ею открылся последний период первого этапа не только Севастопольской страды, но всей Восточной войны. Переломным моментом для перехода к новому периоду второго этапа  станет смерть Николая I и естественные перемены во всех структурах власти, и, конечно, военной организации, самой стратегии и тактики ведения боевых действий. Но я сознательно хочу выделить позиционную войну в отдельную главу. Это позволит, конечно, очень кратко и информативно остановиться не только на происходивших тогда событиях, но и затронуть важнейший вопрос тылового обеспечения Севастополя, Крымской армии и вообще положения дел в интендантской службе империи (снабжения войск, медицинского обеспечения,  подготовки резервов и стратегических запасов). Все это станет очень скоро притчей во языцах, и до сих пор остается предметом самой жесточайшей критики.

Итак, мы уже определили, что вынужденная стратегическая пауза возникла по целому ряду объективных обстоятельств. Это, прежде всего, большие потери сторон в ходе Инкерманского сражения и непрерывной артиллерийской дуэли. Это, невероятные, неожиданные, чудовищные последствия от ноябрьского шторма и урагана. И, наконец, зима, которая даже в Крыму не всегда бывает климатически мягкой. Обе стороны претерпевали значительные лишения.

У союзников сразу возникли проблемы с нехваткой сил и средств, необходимых для правильной осады крепости Севастополь и борьбы с Крымской армией. Не хватало личного состава, вооружения, боеприпасов, теплого обмундирования, продовольствия, медикаментов. Требовалось восстанавливать или заново создавать опорные пункты боевых и тыловых позиций.

У М.И. Богдановича и в записках французского историка Гирина сказано: «После проливных дождей и слякоти, обычных спутников тамошней осени, в конце декабря выпал глубокий снег и наступили морозы, доходившие до 10 градусов и более по Реомюру, когда же случались оттепели, дороги делались непроходимыми, а траншеи наполнялись жидкой грязью. В таком положении, войска обеих сторон терпели одинаковые бедствия, но на стороне Севастопольского гарнизона было то преимущество, что русские солдаты, по образу своей жизни, могли претерпевать всевозможные лишения лучше, нежели Французы, уроженцы теплого края, и Англичане, привыкшие к удобствам жизни, о доставлении которых войскам не позаботилось их интендантство.

Давно уже Англия не вела сухопутной войны в большом размере, и потому невзгода застала врасплох британскую армию. Союзники в особенности страдали от недостатков в топливе, разобрав все разоренные деревни и отдельные строения, истребив кругом своих лагерей все растущее, и даже вырвав корни деревьев и винограда, они не имели в достаточном количестве дров, не только для того, чтобы разводить бивачные огни, но и для варения пищи. Случалось, что в оледенелых палатках находили утром замерзших людей, здоровых накануне; из этого можно заключить, какова была участь больных холерою, лихорадкою, гарячкою, расстройством желудка…

В конце декабря (в начале января 1855 года), английская армия считала у себя больных под Севастополем до 8500 человек, кроме 5000 отправленных в Скутарийские госпитали, вообще же число больных Англичан простиралось до 14000. Почти все генералы, штаб-офицеры и большая часть офицеров выбыли из армии, а нижние чины почти совершенно заменены людьми, вновь прибывшими из Англии, кои, в свою очередь заболевали и отправлялись в госпитали, не успев побывать ни разу в огне боя.

Во французской армии, начиная с октября по февраль число больных постепенно увеличивалось: из 65179 человек поступило в госпитали 6340, в числе которых 500 раненых, 500 с отмороженными членами и 352 холерных; из них выздоровело 1257, умерло 754».

И, тем не менее, союзники ставили перед собой две основные задачи. Прежде всего, обеспечить себя от нападения на фланги со стороны Крымской армии, для чего, несмотря на лишения и причуды погоды, срочно укрепляли Федюхинские высоты, Сапун-Гору, берега Килен-балки и Черной речки. Они даже перекопали часть Саперной дороги на знаменитом теперь плато. Все это назвали Черным редутом. Англичане продолжили укреплять Балаклаву. И в это же время не оставляли подготовки к решительному штурму, для чего организовали целую серию земляных и минных работ. Задача здесь ставилась одна – как можно ближе подобраться к основным русским укреплениям бастионов и батарей. Желательно на дистанцию одного броска пехоты в 200, а то и в 100 саженей, дабы избежать длительного, губительного картечного огня русской артиллерии. В земляные работы, как кроты включились тысячи привезенных болгар, турок, да и самих англичан с французами. В наиболее близких к нам точках против 5-го и 4-го бастионов начали рыть минные  галереи  под горжи укреплений.

Наши войска тоже столкнулись с проблемами. Где-то более трудными, чем у союзников, где-то более легкими. Труднее было, как обороняющейся стороне. В постоянном ожидании возможной атаки мы вынуждены были днем и ночью держать в полной боевой готовности в траншеях и на бастионах личный состав на лютом морозе, в дождь и слякоть. Отсюда больше больных, усталость, потеря сил. Союзник же держали в передовой линии не более 2 – 3-х бригад. Остальные находились в тылу.

Легче было хотя бы потому, что русский человек (солдат) вообще лучше приспособлен к холодам, суровым полевым условиям фронтового быта. Да и экипирован лучше. Теплые шинели, башлыки, сапоги, валенки не шли ни в какое сравнение с гетрами и пелеринами союзников. К тому же Меншиков распорядился направить назначенное им войскам за героизм денежное вознаграждение на нужды снабжения. Командиры полков немедленно закупили на них в ближайших селеньях и городах овчину, из которой в солдатских швальнях пошили полушубки и тулупы. В них одели весь личный состав на передовых полевых постах и в караулах.

Боевая работа сводилась к решению ряда практических задач. Прежде всего, продолжилось укрепление уже готовых фортификационных сооружений. На Малаховом кургане они поднялись на высоту 3– этажного дома и сомкнулись полностью, образовав Корниловский бастион. Сомкнулись горжи 2-го и 4-го бастионов. Кирками рубили, порохом рвали скалистый грунт, превращая 3-й бастион и редут Шварца в неприступную крепость. Главный инженер Севастополя Тотлебен в своем знаменитом труде напишет: «Решено было устроить на главных пунктах сомкнутые укрепления, что способствовало нам уменьшить число войск на оборонительной линии, усилив главные резервы, которые могли быть укреплены от неприятельских выстрелов. В начале ноября стали смыкать с горжи 2-й бастион, приступили к обращению Малахова кургана в большое сомкнутое укрепление (бастион Корнилова), который сделался главным опорным пунктом Корабельной стороны».

Началось сооружение новых укреплений, батарей, запасных и отсечных позиций, складов боеприпасов и укрытий для личного состава и материальных средств. На Городской стороне устроили линию баррикад и опорные огневые точки в каменных постройках с 2-мя или 4-мя полевыми орудиями.  Из нечего возникли 1-й и 2-й бастионы на нашем крайнем левом фланге. И здесь себя проявил Тотелебен с саперами: «Для обеспечения Северной стороны от покушений неприятеля, занимавшего Килен-балочную высоту и для замедления работ осаждающих, были построены на Инкерманских высотах 6 батарей и впереди их расположены завалы для стрелков».

Но самое главное, начали возводить так называемые вспомогательные преграды перед нашими основными позициями в виде полевых пехотных позиций с малой артиллерией, дабы отодвинуть противника подальше от дистанции картечного выстрела  800 шагов с бастионов.  Делались завалы, стрелковые ячейки на 1 – 3 бойца, ложементы на 10 – 15 человек, соединенные траншеями. Тут же ставили мелкокалиберную артиллерию и ракетные станки, закладывали минные фугасы. А.И. Богданович, ссылаясь на Тотлебена пишет: « По устройству вспомогательных преград впереди 5-го бастиона вырыты волчьи ямы, положены доски с гвоздями и устроены засеки; впереди редута Шварца заложены  4 камнеметных фугаса и положены засеки; перед правым фланком 4-го бастиона поставлены рогатки и засеки; из минных колодцев во рву этого бастиона выведены слуховые рукава, между Малаховым курганом и 2-м бастионом, и далее к верховью Килен-бухты, вырыты волчьи ямы. Особенную пользу для обороны, как в это время, так и во все продолжение осады, доставили завалы для стрелков, т.е. ямы, глубиною до полусажени, в которых помещались стрелки. Из вырытой земли, или из камней, устраивали бруствер, иногда одетый с внутренней стороны турами или земляными мешками, а вверху с бойницами, такоже из земляных мешков. Такие завалы, большею частью, располагались в несколько линий, чтобы передние не заслоняли огня задних. Стрелки обыкновенно занимали завалы ночью и оставались в них целые сутки до смены в следующую ночь. Несколько завалов, для взаимной помощи, соединялись траншеями, которые организовывали контр-апроши».  Тоже было и с ложементами, которые отличались от завалов большим числом до 15 человек стрелков. Все это блестяще описал в своих «Севастопольских рассказах» Л. Н. Толстой.

Особую роль в позиционной войне под Севастополем начали и продолжили играть до конца обороны боевые вылазки наших диверсионных групп и одиночных охотников к вражеским траншеям и огневым позициям батарей. Позволю себе остановиться на них подробнее, ибо сами эти операции, их непосредственные исполнители офицеры и нижние чины на века войдут в пантеон славы русской армии.

У того же Богдановича говорится: «Для удержания же неприятеля в беспрестанной тревоге, (что кроме изнурения его войск, заставляло его постоянно иметь в траншеях значительные силы под выстрелами крепостной артиллерии), производились небольшие вылазки. Сначала, почти исключительно, ходили на вылазки охотники из матросов, но впоследствии солдаты и казаки (пластуны) соперничали с моряками в удовольствии подползти неожиданно к неприятельскому пикету, заколоть часового, ворваться в траншею, поднять на ноги неприятельские резервы и уйти во время незаметными…

Наши охотники разнообразили свои ночные подвиги, придумывали всякие хитрости, чтобы захватить живьем неприятельского часового и доставить его в ближайшее укрепление. Для этого они иногда употребляли и особый снаряд, укороченную пику, которой острие было загнуто в виде крючка. Охотник, затаив дыхание, подползал в темноте к траншее, стаскивал со стенки часового и с помощью товарищей приводил его в ближайшую батарею. Подобные случаи происходили так часто, что сам генерал Канробер счел нужным сообщить о том начальнику Севастопольского гарнизона генерал-адъютанту Сакену: «Позвольте мне, – писал он, – довести до вашего сведения факт, по всей вероятности вам неизвестный: я удостоверился, что в схватках, происшедших на днях впереди наших траншей, несколько офицеров и солдат были захвачены с помощью веревки и шестов с крючьями. У нас нет никакого оружия, кроме ружей, штыков и сабель, и хотя я не беру на себя обязанности доказывать, что употребление других средств противно правилам войны, однако же, позволю себе повторить старинное французское выражение: «Такие средства не могут считаться приличным оружием» (Que ce ne sont point la des armes courtoises). Представляю на ваше усмотрение».

Смотрите, какой рыцарь? Заговорил о правилах. Впрочем, Сакен поддержал тон, сославшись на то, что у нас запрещено убивать без надобности пленных, а крючья просто самодеятельность нижних чинов. Мы же вспомним героев этих вылазок, так как имена их начали, к сожалению, забываться даже многими любителями военной истории. Начнем с офицеров, ибо во главе диверсионной группы, отряда охотников (разведчиков – С.К.) практически всегда стоял офицер.

Первый из первых, несомненно, Николай Алексеевич Бирюлев. 25-летний командир аванпостов перед 3-м бастионом, лейтенант флота Бирюлев уже слыл к тому времени опытным, обстрелянным морским и сухопутным офицером. Как моряк за Синоп награжден орденом Св. Анны 3-й степени, а как морской пехотинец умело воевал охотником с горцами еще на заре своей карьеры мичманом. В Севастополе его считали настоящим счастливчиком по жизни: «Бывают такие исключительные любимцы жизни, которых не могут не любить окружающие. Бирюлев был и красив собою, и ловок, и неспособен теряться в минуту опасности, умел увлечь собою и вовремя отозвать своих охотников, знал, когда бросить в толпу матросов острое словцо, способное заставить их забыть про опасность, когда влить предельную строгость в слова команды».

Позволю себе привести только два примера из начала и конца обороны, характеризующие этого героя и его подвиги. В ночь с 8 на 9 декабря 1854 года во главе 150 охотников он совершает вылазку на оборонительную позицию союзников Зеленую гору, захватит передовую параллель, которую будет удерживать до утра, отступит, уводя с собой 7 пленных офицеров и 20 солдат. В ночь с 10 на 11 марта 1855 года уже в чине старшего лейтенанта во главе 750 охотников по приказу генерала Хрулева с Малахова кургана опять захватит первые параллели, заклепает 8 пушек-каронад и уничтожит батарею в 10 орудий, возьмет в плен начальника инженерных работ, трех офицеров и 25 солдат. Закончатся его подвиги тоже на вылазке 6 мая тяжелой контузией картечью в голову. Уйдет из крепости по ранению. За Севастополь получит орден Св. Георгия 4-й степени, Золотую саблю «За храбрость», ордена Св. Владимира 4-й степени с мечами,  Св. Анны 2-й степени с мечами, чин капитан-лейтенанта и назначение во флигель-адъютанты государя императора. После войны он будет командовать императорской яхтой «Королева Виктория», боевыми кораблями, с которыми совершит кругосветное плавание к Японии. Будут еще ордена, чин контр-адмирала, но не будет крепкого здоровья после той контузии. Умрет всего-то в 43 года. Но какая завидная судьба для военного человека. Герой!

Ему под стать поручик 39-го Томского пехотного полка Михаил Иванович Жариков. Ровесник Бирюлева Жариков тоже придет на бастионы обстрелянным, опытным командиром после  боев на Дунае и под Инкерманом. 20 декабря 1854 года он по приказу генерала Хрулева с 60-ю егерями и 4-мя  матросами просочился в Лабораторную балку и без единого выстрела атаковал сразу 2 роты англичан. Егеря также молча перекололи штыками практически всех. В ту же ночь поручик резервного батальона 53-го Волынского пехотного полка Полевой с 60-ю нижними чинами и 11-ю матросами полностью переколют штыками французскую роту. Также отчаянно водил в поиск свои отряды артиллерийский подполковник Розенталь и подпоручик резервного батальона Московского пехотного полка Брайтнер. Мичман Титов 2-й в поиск всегда выходил с двумя горными пушками-единорогами и наводил ужас на французов неожиданными  картечными залпами в упор.

А вот и командиры славных Кубанских, тогда Черноморских пластунов. 40-летний войсковой старшина Венедикт Васильевич Головинский. Он начинал в казачьей конной артиллерии, в которой заслужил ордена Св. Анны, Св Станислава, Св. Владимира с мечами. Золотую саблю «За храбрость», сражаясь с горцами. В Севастополе принял в командование 2-й батальон пластунов Таманского отряда, с которым за четверо суток пешим маршем прошел 175 верст от Керчи до Севастополя, где и стал одним из героев постоянных вылазок. Его головорезы, так прозвали союзники казаков, нападали бесшумно и кинжалами вырезали их аванпосты, добывая пленных и оружие. Казаки уже после первых вылазок обзавелись трофейными штуцерами и воевали с ними до конца осады. Головинский будет командовать большими отрядами до 500 человек, и его вылазки будут представлять собой скорее разведку боем. Получит орден Св. Георгия 4-й степени, чин полковника и тяжелую контузию, от последствий которой и умрет в возрасте всего 51 года. Десятки его казаков станут георгиевскими кавалерами. Ровесник Головинского командир 8-го Пластунского батальона полковник Иов Игнатьевич Беднягин тоже воевал геройски, с теми же результатами и теми же наградами. Кстати, оба батальона будут за Севастополь награждены Георгиевскими знаменами.

Существует знаменитый групповой портрет «Герои обороны Севастополя – солдаты и матросы А. Елисеев. А. Рыбаков, П. Кошка, И. Дымченко, Ф.Заика» Все георгиевские кавалеры. Два матроса – Кошка и Заика и три солдата – Елисеев, Рыбаков, Дымченко. К ним смело можно присоединить героев вылазок матроса Игната Шевченко, унтер-офицеров Рыбалко и Кузьменкова, матросов Егорова и Болотникова. Кстати обо  всех  героях нижнего чина известно много больше, чем об офицерах. При Советской власти, прежде всего, прославляли выходцев из народа. Позволю себе лишь кратко напомнить о матросах Петре Кошке и Игнате Шевченко, ибо их имена наиболее знамениты, и они до конца дней своих считали себя русскими матросами, а не какими-то «щирыми украинцами», как их сейчас представляют на «майданутой родине».

Думаю, портрет 26-летнего матроса 30-го флотского экипажа Петра Марковича Кошки известен многим, так как вот уже более 150 лет он присутствует во всех наглядных пособиях по обороне Севастополя, начиная с детских хрестоматий. О нем писала Толстой, Сергеев-Ценский, десятки других писателей, рассказаны сотни историй и анекдотов. Личность поистине легендарная и самая популярная. До севастопольских бастионов он на линкоре «Ягудиил» сражался у Синопа. А на бастионах не было лучше разведчика, диверсанта. Он участвовал в 18 групповых вылазках под командой Бирюлева. А сколько раз ходил в одиночный поиск до сих пор неизвестно. О его проделках ходят легенды. Однажды с одним ножом взял в плен трех французов. Другой раз увел среди бела дня на глазах врага отличного белого скакуна. Кстати, коня он продал и на вырученные деньги поставит памятник погибшему другу Игнату Шевченко. Однажды под огнем неприятеля выкрадет выставленное кощунственно на осмеяние тело убитого русского сапера и унесет его на свой 3-й бастион. Однажды ночью помимо пленного принесет на бастион говяжью ногу, вытащенную прямо из французского котла. Тащил на себе все – пленных англичан и французов, штуцера, боеприпасы, патроны, шинели, пледы. Получил штыковое ранение в живот, но сам знаменитый Пирогов удивлялся, как штык прошел, не задев ни одного важного органа. Был ранен в руку, шею, ногу и все сравнительно легко. Награды не оставляли героя. Из рук Великих Князей получил одну из них. Из рук генерал-адъютанта Сакена получил присланный императрицей золотой нательный крест, который носил поверх одежды. После войны служил в Петербурге, уволился в родную деревню, где жил безбедно лесником, получай только пенсию в 60 рублей в год. Умрет от горячки, которую подхватит, спасая в половодье детей,  54 лет от роду. Памятники ему стоят в городах и весях, только в Севастополе не менее пяти Его именем названы улицы в Севастополе, Киеве. Днепропетровске (нынешнем Днепре), Виннице, Макеевке, Горловке. Интересно, останется ли он героем в «майданутой Украине»?  У нас останется навсегда!

Такой же вопрос можно задать  о друге и сослуживце Кошки по 30-му флотскому экипажу, тоже «щирому украинцу» уже дослуживающему срочную службу матросу Игнатию Владимировичу Шевченко. Вот как его описывает С.Н. Сергеев-Ценский: «Кроме Кошки, неизменно во все вылазки с ним (Бирюлевым – С.К.) ходил спокойный и рассудительный, пожилой уже матрос Игнат Шевченко, широкогрудый человек большой физической силы, которую, как иные силачи, почему-то стеснялся показывать в мирной обстановке. Только по тому, как его нагружали ранеными пленными или штуцерами, когда возвращались назад, можно было судить, что у него безотказная крепость мышц. Матросы звали его «воронежским битюгом», – есть такая порода лошадей-тяжеловесов. В штыковом бою, какой бывал обыкновенно в траншеях интервентов при вылазке, он действовал как таран, – за ним шли другие. Раза четыре он натыкался сам на штыки англичан и французов, но раны были мелкие, легкие, и после перевязки он снова появлялся в строю и снова шел в охотники». Именно Шевченко совершит высший для военного подвиг – закроет собой от пули командира. Очень характерен в этой связи единственный в своем роде приказ самого Главнокомандующего военными сухопутными и морскими силами в Крыму генерал-адмирала А.С. Меншикова:

«Товарищи! Каждый день вы являете себя истинно храбрыми и стойкими русскими воинами; каждый день поступки ваши заслуживают и полного уважения и удивления. Говорить о каждом отдельно было бы невозможно, но есть доблести, которые должны навсегда остаться в памяти нашей, и с этой целью я объявляю вам: 30-го флотского экипажа матрос Игнатий Шевченко, находившийся во всех вылазках около лейтенанта Бирюлева, явил особенный пример храбрости и самоотвержения. Когда молодцы наши штыками вытеснили уже неприятеля из траншей, пятнадцать человек французов, отступая, прицелились в лейтенанта Бирюлева и его спутников; Шевченко первый заметил, какой опасности подвергается его начальник: перекрестясь, кинулся к нему, заслонил его, и молодецкою своею грудью принял пулю, которая неминуемо должна была поразить лейтенанта Бирюлева. Шевченко упал на месте, как истинно храбрый человек, как праведник.

Сделав распоряжение об отыскании его семейства, которое имеет все права воспользоваться щедротами Всемилостивейшего Государя нашего, я спешу мои любезные товарищи, сообщить вам об этом, поздравить вас, что вы имели в рядах свих товарища, которым должны вполне гордиться.

Приказ этот прочесть во всех экипажах, баталионах и эскадронах.

                                                           Генерал-адъютант князь Меншиков».

Памятники Игнату есть в Севастополе, Николаеве, Днепре, а вот есть ли память? Помнят ли сейчас унтер-офицера Рыбакова, захватившего в плен английского полковника; унтер-офицера Кузменкова, не отходившего ни на шаг от командира лейтенанта Троицкого в штыковых траншейных схватках; героя балагура матроса Елисеева и соперника Кошки по эксцентричным выходками матроса Болотникова. А сколько еще неизвестных или мало известных героев офицеров и нижних чинов, погибших, раненых, живых отметили севастопольские бастионы. Вечная им память и слава!

Особо хочу остановиться на блестящей по замыслу и исполнению единственной нашей морской вылазке 24 ноября (6 декабря) 1854 года двух пароходов «Владимир» и «Херсонес» под общей командой будущего нашего первого теоретика и практика тактики парового флота капитана 1-го ранга Г.И. Бутакова. Основываясь на рапорте вице-адмирала П.С. Нахимова от 24 ноября 1854 года, историк М.И. Богданович запишет: «С нашей стороны, кроме вылазок против неприятельских работ, была предпринята и морская вылазка по распоряжению вице-адмирала Нахимова, капитаном 1-го ранга Бутаковым с пароходами «Владимир» и «Херсонес». Сам Бутаков принял на себя атаку железного винтового парохода «Мегера», стоявшего на фарватере против Песочной бухты, для наблюдения за нашими судами на рейде, а капитан-лейтенанту Рудневу с пароходом «Херсонес» поручено было наблюдать за двумя пароходами «Кантоном» и «Коршуном», стоявшими в Стрелецкой бухте. Выйдя быстро из-за бонов, «Владимир» полным ходом устремился к винтовому пароходу и сделал несколько метких выстрелов по неприятельскому лагерю, расположенному на восточном склоне Стрелецкой бухты, и по находившимся ней пароходам. Винтовой пароход, подав сигнал союзному флоту о неожиданном нападении, спешил уйти под выстрелы судов, расположенных в Камышовой и Казацкой бухтах, а «Владимир», проводив его выстрелами, присоединился к «Херсонесу» и вместе с ним стал бросать бомбы по двум пароходам и по лагерю Стрелецкой бухты. Между тем несколько неприятельских пароходов, успев развести пары, снялись с якоря, а потому, чтобы не быть отрезанным от входа в бухту, капитан Бутаков прекратил бой и возвратился в Севастополь. Потери в людях на наших пароходах не было и только перебито несколько снастей».

Бутаков получит орден Св. Георгия 4-й степени. Блестящая и последняя вылазка нашего Черноморского флота в эту войну. Пароходы Бутакова разбили в пух и прах лагерь союзников, повредили их пароходы. Сколько при этом подбито орудий и погибло людей нам до сих пор не известно. А вот клубы белого дыма над английским и французским пароходами говорили о том, что на них, по меньшей мере, повреждены паровые котлы.

Наконец, развернувшаяся именно в это время в полной мере и продолжавшаяся до конца осады минная война. Союзники, пытаясь разрушить любыми путями наши бастионы, наружные укрепления, прорыли в общей сложности 1300 метров минных подземных галерей, произвели 135 взрывов, но так и не преуспели в этом деле. А вот мы действовали более успешно. За 7 месяцев контр минной войны мы проложили 6800 метров галерей, произвели 94 крупных взрыва, израсходовав 13 тонн пороха и другой взрывчатки, разрушили почти все галереи противника, часть его траншей и укреплений. Ближе всего союзники находились от нашего 4-го бастиона, где больше всего и происходило минных подрывов. И здесь, конечно не обошлось без Тотлебена. Обозначая себя  в третьем лице, он в своем труде отметит: «По приказанию полковника Тотлебена выделили камеру, положили заряд в 12 пудов, но не торопились взрывом, а произвели его только через четыре дня 22 января (4 февраля) в 9 часов вечера, после того, как в неприятельской галерее послышался скрип от минной тележки и даже говор людей, показавшие, что неприятель близко, работает весьма настороженно и вовсе не ожидает встретить контр минера. При взрыве слышан был гул, удалявшийся по направлению капитали, к стороне неприятеля, а из передней параллели вышло пламя и дым…

Неожиданность взрыва была так велика для неприятеля, что траншейный караул его высунулся по пояс из-за бруствера, причем был встречен залпом картечи и из ружей, согласно сделанному предварительному распоряжению (Тотлебена – С.К.). Над поверхностью земли образовалась большая воронка продолговатого вида…».

У Тотлебена были отличные помощники, непосредственно руководившие работами под землей, такие, как прапорщик 6-го Саперного батальона Турбин. Но главным минным гением Севастополя по праву считается инженер штабс-капитан 4-го Саперного батальона Александр Васильевич Мельников. Этот 27-летний молодой офицер провел в минных галереях бессменно 5 месяцев с 10 декабря 1854 года по 15 мая 1855 года, прорыв более 1000 погонных метров галерей, взорвав более 30 горнов и 12 колодцев, за что получил прозвище «обер-крот Севастополя» и заслуженную любовь его защитников. Награжденный еще за Дунайскую кампанию под Силистрией и Ранкерманом орденами Св. Анны 3-й степени и Св. Владимира 4-й степени, в Севастополе он получит ордена Св. Георгия 4-й степени, Св. Анны 2-й степени, чин капитана, частично потеряет зрение и слух от контузии, заработает цингу и туберкулез, с коими и отправится на лечение до конца войны. После войны будет командовать саперным и понтонным батальонами, 97-м Лифляндским пехотным полком, получит редкую награду – бриллиантовый перстень с вензелем государя императора и умрет от многочисленных болячек генерал-майором в возрасте 50 лет. В Севастополе стоит его бюст у здания панорамы и в музее Черноморского флота. Есть сведения и о другом золотом перстне с бриллиантами и изумрудами, изображающим 4-й бастион. Якобы этот перстень ему прислали из Парижа французские саперы, как непобедимому «обер-кроту». До конца обороны Мельникова будет замещать поручик, потом штабс-капитан 6-го саперного батальона совсем юный Павел Васильевич Преснухин, тоже герой и Георгиевский кавалер.

В дни сравнительного затишья обычно сразу выпукло проявляются все сложности тылового обеспечения воюющих армий. Не был исключением и Севастополь зимы 1854-55 годов. Я специально постараюсь именно в этой главе рассмотреть хотя бы вкратце все сложности, чтобы больше к ним не возвращаться, ибо они будут сопутствовать в той или иной степени противоборствующим сторонам до конца обороны, Восточной войны.

Прежде всего, отметим единодушную неудовлетворительную оценку работы тыла, которая не меняется до настоящего времени. Это еще самый мягкий эпитет. Существуют и другие оценки, от вопиюще отвратительной, до преступной. Кто только не говорил и не писал о задержках в денежном довольствии, гнилых сухарях и картонных подметках сапог, расползающихся шинелях, гибнущих от отсутствия помощи раненых и больных. Рапорты по команде, газетные и журнальные статьи, очерки, воспоминания. Наконец, беллетристы, начиная с Льва Толстого и кончая Сергеевым-Ценским. Само собой, в годы Советской власти упор делался на полное попустительство со стороны властей и лично царя с его близким окружением.

Действительно, наше интендантство работало плохо, но, на мой взгляд, немногим хуже, чем у союзников. Конечно, такое сравнение не всегда корректно, но «из песни слов не выкинешь». Уже в первом же исследовании Э.И. Тотлебен отмечает:

 «Союзники вовсе не были приготовлены к ведению зимней кампании, вероятно рассчитывая на более быстрый и благоприятный исход предпринятого ими похода на Крым. Иначе нельзя объяснить столь громадный недостаток предусмотрительности, при котором было встречено наступление непогоды. Союзники имели с собой одни только палатки и этим пришлось им довольствоваться на занятых позициях… Это обстоятельство было источником многих бедствий союзной армии, в особенности англичан и турок. Недостаток теплой одежды у англичан и турок еще более увеличивал нужды их… Хотя в декабре союзники получили теплую одежду, но она мало облегчила положение солдат, так как ее было недостаточно, да при том она сама по себе была неудобна и не соответствовала своему назначению. Впоследствии и материалы для бараков были доставлены в Крым, но так как дороги не были исправлены, а перевозочных средств было мало, то они не могли быть то час же перевезены в лагерь, да к тому же некому было их построить.

В эту кампанию вполне высказались все недостатки администрации английской армии… Между различными отраслями управления не было должной связи: строевые начальники не входили в хозяйственную часть, представляя заботу о ней комиссариату, комиссариат же не мог знать нужд армии и при том не имел в своем распоряжении достаточных средств… К довершению бедствий английской          армии, в балаклавской гавани господствовал страшный беспорядок, корабли выгружались на тех местах, где находили удобнее, и никто не имел точных сведений, что именно было доставлено и чего еще следовало ожидать; иногда даже войска нуждались в таких предметах, которые уже находились на пристани… Всех больных и раненых отправляли в госпитали, находившиеся в пределах Турции, а при тесноте помещений на транспортных судах и при недостатке должного присмотра, особенно у англичан, очень многие из больных не выдерживали перевозки и в большом числе умирали на пути… Оставшиеся больные помещались в бараках и палатках, без всякого присмотра, без лекарств и часто даже без пищи».

Все говорит о том, что тыловое обеспечение войск в Восточной войне одинаково хромало у обеих воюющих сторон.

Понятно и то, что союзники везли все для своей армии в Крым за тысячи миль, морем, а мы воевали на своей земле. Но в этом и весь подвох. Земля наша столь обширна, а основные базы снабжения находились так далеко от Крыма, Севастополя, что доставка туда всего: пополнения личного состава, вооружения, боеприпасов, продовольствия, амуниции, медикаментов и пр. превращалась в сложнейшую задачу. Гораздо большую, чем доставку всего того же из европейских метрополий кораблями. По волнам-то, на большегрузных судах быстрее, чем по нашему бездорожью. Да еще осенью, зимой в грязи по пояс или в трескучий мороз. Прибавьте и то, что в трюмах новейших тогда пароходов места для грузов несравнимо больше, чем на телегах и санях даже больших обозов. К тому же обозы везли помимо нужных грузов еще и корм для самой тягловой скотины. Везли лошади, верблюды, а чаще всего быки, волы, которые только и могли преодолеть нашу непролазную грязь. Но со скоростью не более версты в час. Ужас! Почитайте того же Толстого или Сергеева-Ценского и все станет ясно:

«Представьте, что волы везут сено для севастопольских лошадей. Откуда он его должны везти? Возле Севастополя на сто верст кругом все сено уже съедено. Значит, откуда-нибудь из-под Перекопа или из-под Керчи – верст двести. Они везут, но ведь они не бегут с этим сеном, а идут шагом… Протащились сто верст, – полвоза съели. А до Севастополя еще сто верст. Итак, когда предстанет перед их глазами Севастополь, они будут тащить уже пустую мажару… Возникает вопрос есть ли смысл татарину везти сено из-под Перекопа в Севастополь, чтобы скормить его своим же волам по дороге? А на обратную дорогу, где им прикажите взять сена?»

 «За Днепром шла уже глубь Новороссии, затопленной бесконечными осенними дождями, растворившими чернозем в такую клейкую, засасывающую грязь, что тройка лошадей не в состоянии уже была вытянуть из нее тяжелого тарантаса, да и лошадей было мало. Пришлось впрягать три пары волов…»

 «Врачей же было слишком мало, чтобы посещать больных и раненых ежедневно; доходило до того, что иные из этих мелких заведений (маленькие лазареты по всему Крыму – С.К.), считавшихся лечебными, по неделям не видели лекарей».

На мой взгляд, именно бездорожье и протяженность маршрутов стали для нашего интендантства главной объективной причиной всех бед и страданий. Что очень важно при оценке тылового обеспечения в целом!

А если ко всему этому прибавить несметную рать военных и гражданских чиновников интендантства – алчных, ненасытных, наглых и беспардонных, всех этих гоголевских «кувшинных рыл», то станет понятно, каково было истинное лицо нашего интендантства и без того обремененного объективными трудностями.

Что касается попустительства со стороны правительства, самого государя императора, то это просто клевета. И Николай I, и военное министерство, и все военачальники в тылу и действующей армии видели эти безобразия, принимали посильные меры. Но когда у нас на Руси было по-другому? Никогда, вплоть до настоящего времени. Достаточно почитать переписку Николая I, Александра II хотя бы с Меншиковым или Горчаковым.

 Вот только одна цитата из письма Николая I Меншикову в начале 1855 года: «Сведений новых об отправлениях неприятельских войск нет, все прежние, но к весне, вероятно, будут новые силы отправлять. Вопрос: дойдут ли вовремя и много ли  останется в живых прежних войск? Думаю, что настала для них эпоха гибели, ежели погода продержится такая же хоть месяц. Надеюсь, что наши войска не терпят от нее, ибо мы зимы не боимся. Лишь бы удалось хорошо их кормить, и для того не щади ни трудов, ни издержек, дабы непременно люди были сыты вдоволь. Прибавить можно водки, хорошо бы и сбитень завести, было б из чего». И сил не жалели и Меншиков и сменивший его Горчаков.

А вот скучные, но очень характерные цифры из официальных источников тоже характеризующие работу наши тылов: «Князь Меншиков приказал заготовить на полуострове через чиновников, подрядчиков и покупкою, около 200 тыс. четв. муки, 53400 четв. сухарей, 64000 четв. круп, до 90000 тыс. четв. овса и ячменя, 730 тыс. пудов сена, 20 тыс. пудов сала и 24 тыс. ведер трех-пробного вина. Кроме того поступило пожертвований от дворян Херсонской губернии 15500 четв., и от жителей Таганрога, Ростова и Мариуполя 16486 четв. сухарей; от крестьян Таврической губернии 25820 четв. И от разных лиц 500 четв. овса и ячменя, 3200 пудов сена, 1020 штук различного скота и пр… Для усиления же перевозимых средств Крымской армии, князь Горчаков отправил к ней еще две полубригады пароконных подвод, собранных от жителей Херсонской и Екатеринославской губерний, а по распоряжению самого князя Меншикова сформирован средствами полуострова вьючный магазин в тысячу лошадей. Таким образом, в Крыму, в начале ноября образовался подвижный магазин в 5 тысяч подвод и тысячу вьюков…». Долго бились с доставкой фуража, пока не стали применять изобретенный русский пресс для сжимания сена и соломы. И таких новшеств было достаточно.

Я уже говорил, что в России в то время займов не объявляли, но зато на обращение царя с просьбой оказать помощь армии откликнулись сотни тысяч населения империи от родовитых аристократов до простолюдинов. Императрица Александра Федоровна поставляла из своих имений продовольствие и вина. Великий Князь Константин Николаевич создал особый комитет для сбора пожертвований севастопольцам, на которые в крепость доставлялись деньги, продовольствие, вино, табак. Великие Князья Николай и Михаил, будучи непосредственно в Севастополе, на свои деньги закупали все необходимое обороне. Наконец, по поручению самих Николая I и Александра II их флигель-адъютанты раздавали деньги из личных средств царствующих особ и их семей. И вся эта вертикаль пожертвований опускалось на министерства, министров, чиновников и подрядчиков и действовала безотказно.

Скажу несколько слов хотя бы о знаменитом тогда винном откупщике миллионере Кокореве. Василий Александрович Кокорев нажил миллионы на откупах, но получил известность в России, как крупнейший предприниматель – пионер русской нефтяной промышленности, владелец Волжско-Камского банка, Северного страхового общества, гостиниц, торговых складов, пароходов. К тому же меценат, коллекционер картин со знаменитой тогда Кокоревской галереей, издатель и публицист. На его «Академической даче» жили и работали художники И.Е. Репин, А.И. Куинджи, В.А. Серов, И.И. Левитан. С ним дружили Д.И. Менделеев, М.П. Погодин, Д.П. Боткин. Как это нередко бывало с нашими купцами, под конец жизни Кокорев разорился и умер в одночасье. Нам же интересно отметить, что именно по его совету во время войны откупа были отданы на новое четырехлетие без торгов, что значительно сократило расходы казны. Именно Кокорев снарядил на свой счет обоз в 100 троек из Москвы в Севастополь с продовольствием и обратно с ранеными. И обоз этот был в постоянно разъезде до конца обороны.

Что касается несомненных нарушений, нередко и преступлений интендантской службы во время войны, то после ее окончания по стране прокатилась целая волна военных и гражданских судебных процессов, инициированных общественным мнением, прессой против подрядчиков, интендантских чиновников, казнокрадов всех чинов и званий. Уже в июне 1856 года по высочайшему повелению образована чрезвычайная следственная комиссия под началом князя Васильчикова, каждый шаг которой комментировался русской и зарубежной прессой. Досталось всем, начиная с интендантского чиновника 14-го класса А.И. Петрова до князей Меншикова и Горчакова. Главный же интендант Крымской армии 52-летний генерал-майор артиллерии и генерал-интендант барон Федор Карлович Затлер в декабре 1858 года вместе с другими высшими чинами интендантства судим Генеральным военным судом под предводительством генерала от инфантерии Н.Н. Муравьева-Карского. Все время процесса более 6 месяцев Затлер находился под арестом. По суду, был разжалован в рядовые с лишением чинов, орденов, дворянства и наложением денежного штрафа. С ходом процесса сейчас легко ознакомиться, не обращаясь в архив. Мне многие пункты обвинения показались просто несостоятельными. Видимо так показалось не только мне. Думаю, как у нас часто бывает, Затлер попал под раздачу в ходе общей кампании по борьбе с проклятыми интендантами. Во всяком случае Александр II сначала смягчил приговор простым исключением из службы с начетом 170 тысяч рублей, а в 1869 году Затлер доказал свою полную невиновность и восстановился во всех правах. Кстати, потом напишет несколько очень толковых работ именно об интендантской службе в годы Восточной войны. Так у нас тоже бывает.

К главным вопросам,  без всякого сомнения, следует отнести и медицинское обеспечение, особенно севастопольской страды. Начнем с объективных трудностей. Во-первых, никто не собирался воевать в Крыму, и стационарных госпиталей там было мало. Один сухопутный и два морских в Севастополе, по одному в Симферополе, Феодосии, Керчи и Перекопе. Если к ним прибавить городскую больницу в Симферополе и все лазареты полков и дивизий, то получим в общей сложности не более 8 тысяч койко-мест. А только Альма дала 2,5 тысячи раненых и больных. Первая бомбардировка еще 4 тысячи, и число их росло. Правда, часть их перевозилась на Большую землю, но все равно к зиме скопилось в госпиталях 27244 человека, из них 10533 раненых, не считая оставшихся в строю легкораненых. И, конечно, начали немедленно открывать новые госпитали и лазареты.

Под госпитали стал  приспосабливать все возможные помещения. Так, главный перевязочный пункт открылся в Дворянском собрании Севастополя, потом в Офицерском собрании. Но что это были за лечебные пункты? В некоторых не хватало даже коек, раненые, включая гангренных, и больные лежали на полу на соломе, вперемежку. Антисанитария жуткая. Почитайте «Севастопольские рассказы» Льва Толстого. Не достовало простейших медикаментов, бинтов, корпии. Несмотря на то, что в Севастополь сразу же направят с севера 180 тыс. аршин бинтов, 52 тыс. аршин компрессов и 250 тыс. пудов ветоши (корпии). Но все придет только к началу зимы 1855 года.  Ко всему прочему, катастрофически не хватало медицинского персонала врачей, фельдшеров. О медицинских сестрах тогда и не знали. Собственно сестры милосердия появились в русской армии именно в Севастопольскую оборону. В начале обороны в Севастополе на 300 – 500 раненых приходилось всего 1 врач и 3 фельдшера.

И, тем не менее, следует отметить два важнейших момента. Во-первых, медицинское обеспечение союзников было нисколько не лучше нашего, несмотря на всю продвинутость европейской медицины. Мы уже цитировали союзных журналистов и историков о количестве раненых, больных, их содержании  в осаждающих армиях. Добавлю еще одну цитату: «В союзном лагере в основном высокие палатки, в которых помещались больные и раненые Англичане оказались снесены бурей, та же участь постигла деревянные бараки, служившие лазаретами Французов». Только к концу обороны они сумеют навести относительный порядок в госпитальном деле, но так и не смогут справиться с постоянными вспышками тифа, холеры, цинги. Очень слабая полевая медицинская служба в союзных войсках так и не вышла на должную высоту.

Во-вторых, если взять наши армейские корпуса, а их в Крымской армии  будет в конце войны три, то они еще до начала войны будут неплохо обеспечены медицинской помощью. «В каждой дивизии находилось по одному подвижному госпиталю на 200 мест. Госпитальные палатки в действующих войсках, вмещали 2400 человек. В конце 1853 года во всех полках был полный штат медиков. Действующая армия в целом была хорошо укомплектована «медицинскими и фармацевтическими чинами», снабжена хирургическими инструментами. В предвидении новых военно-временных госпиталей в запасе имелось 150 врачей. В каждом полку было двойное число цирюльников, обученных уходу за ранеными, перевязке ран и наложению полевых турникетов. Они были обязаны помогать фельдшерам на поле сражения, в лазаретах, госпиталях. В конце 1853 – начале 1854 года по распоряжению главнокомандующего было заготовлено две тысячи пудов корпии. Полковые лазареты пользовались перевязочными средствами из собственных запасов. Каждый третий воинский чин в строю был снабжен четырьмя аршинами бинтов, одним компрессом и десятью золотниками корпии. В полках каждый солдат получал хинин вместе с ежедневной винной порцией». Война показала – этого мало.

Еще до начала Инкерманского сражения в центральной России встрепенулись медицинские круги, и в Крым потянулось пополнение медицинского персонала, включая врачей мирового уровня, которые в самый кратчайший срок навели порядок в Севастополе,  других городских госпиталях, помогли полевой медицине.

Кто не знает знаменитого Николая Ивановича Пирогова – гениального хирурга и великого патриота России. Именно России, хотя его забальзамированное тело до сих пор покоится в храме Св. Угодника и Чудотворца Николая Мирликийского в Виннице. Что с ним будет в нынешней Украине, сказать трудно, но предчувствия плохие. О нем действительно знают не только в нашей стране. О нем написаны книги, сотни портретов, снят художественный кинофильм, установлены памятники в Москве (почетный гражданин города), Севастополе, Виннице, Днепропетровске, Тарту. Он кавалер множества российский и иностранных орденов, член Санкт-Петербургской и ряда зарубежных академий. В 14 лет станет студентом медиком, в 26 лет профессором. Нам же важно отметить то, что именно в Севастополе Пирогов получит признание, как родоначальник военно-полевой хирургии. Кстати творить свои хирургические чудеса будет и в Русско-Турецкую войну через двадцать лет, и до конца жизни. Умрет 70-летним тайным советником от рака горла.

В Севастополь Пирогов прибудет 45-летним опытнейшим профессором хирургии и сразу станет главой, надеждой и опорой всей медицинской службы осажденной крепости. Это он со своими сначала немногочисленными помощниками приведет в относительный порядок госпитальное хозяйство, начнет, нередко под огнем, проводить уникальные операции под хлороформным наркозом, который и введет в практику. Сам Пирогов писал, что им проведено только ампутаций более 5 тысяч и 200 резекций суставов.  Приведу на первый взгляд скучную, а на самом деле очень важную и наглядную цитату медицинского толка:

«Наряду с ампутациями севастопольские хирурги по инициативе Н.И. Пирогова начали применять методы консервативной, сберегательной хирургии, впервые широко используя в этих целях предложенную великим хирургом неподвижную гипсовую повязку. Гипсовая иммобилизация способствовала дальнейшему прогрессу в военно-полевой хирургии, так как решала многие вопросы лечения и транспортировки раненых. Широчайшее применение ее в Севастополе спасло многие сотни жизней и во многих случаях избавило от инвалидности его защитников. Неоценимое значение для организации хирургической помощи при массовом поступлении пострадавших на главные перевязочные пункты имела впервые примененная Н.И. Пироговым в Севастополе медицинская сортировка раненых. Основываясь на своем опыте военно-полевого хирурга, Пирогов предложил делить потоки раненых на четыре группы: раненые, которым нужен лишь уход и предсмертные утешения (безнадежные, смертельно раненые); раненые, требующие абсолютно неотложной помощи; раненые, которым операция может быть отложена на следующий день или еще позднее: легкораненые, нуждающиеся только в перевязке с последующим возвращением в часть.

Этот принцип разделения раненых на потоки принят и сегодня как наиболее целесообразный метод первоначальной медицинской сортировки при массовом поступлении пораженных на этапы эвакуации. Такая сортировка может предотвратить беспорядок и неизбежный хаос, когда, по словам Н.И. Пирогова, «желая помогать всем разом и без всякого порядка перебегая от одного раненого к другому, врач теряет, наконец, голову, выбивается из сил и не помогает никому».

Пирогов развернул в крепости 3 перевязочных пункта. Сам он работал в Благородном собрании. На Корабельной стороне работал его помощник, еще один гениальный хирург профессор Киевского университета Св. Владимира Христиан Яковлевич Гюббент. Он был моложе Пирогова на целых 13 лет, но считался одним из лучших хирургов империи, известным членом хирургических обществ Берлина, Парижа и Вены. Не задумываясь, осенью 1854 года попросит попечителей киевского университета командировать его в Севастополь «для подачи помощи раненым офицерам и нижним чинам, которые по свойству их ран требует операций более трудных  и сложных», и поработает там на славу, проведя с помощниками 3329 операций. Любопытно и то, что он будет вести впоследствии опубликованный дневник обороны. Читать его просто интересно. В Севастополе он близко сойдется со своим земляком Э.И. Тотлебеном. Потом поможет тому в написании знаменитого труда об обороне Севастополя. И как же жалко, что в зените славы, кавалер многих орденов и член многих академий умрет от возвратного тифа в 1873 году, едва перешагнув через 50 лет.

На Северной стороне при стационарном сухопутном госпитале всем заправлял еще один помощник Пирогова хирург Орест Иванович Рудинский. В отличие от дворян Пирогова и Гюббента, этот поповский сын попал в медицину после Воронежской духовной семинарии. Поступил на казенный счет в Московский университет. Опять же, в отличие от гражданских коллег, после окончания с золотой медалью медицинского факультета сразу попадет лекарем в Тульский егерский полк и дослужится в армии до Начальника Главного Венно-Медицинского управления со званием профессора медицины и чином тайного советника, за что удостоится потомственного дворянства. В Севастополь же приедет 38-летним военным врачом 3-го класса, главным хирургом 4-го и 5-го армейских корпусов. Именно он заменит Пирогова, на время его временной отлучки в Петербург. Со своими помощниками Рудинский проведет 2025 операций с такими же блестящими результатами, как у Пирогова и Гюббента. Намного переживет своих знаменитых коллег, и умрет чинно и не постыдно 79 лет в собственной постели.  Будет похоронен в Петербурге в 1889 году.

Можно и нужно привести фамилии  наиболее прославившихся в Севастополе пироговских врачей Беккерса, Каде, Тарасова, Обермиллера, Хлебникова, Боткина; полевых врачей Доброва и Пастухова, лекарского помощника Калашникова и фельдшера Никитина. Надо напомнить и то, что именно правительство объявило призыв врачей, в первую очередь хирургов, в стране и за рубежом. Буквально через пару месяцев в Крым было направлено 300 своих специалистов и 114 зарубежных – немцев, австрийцев, американцев. Из Медико-Хирургической академии после досрочного выпуска на войну ушло более 700 врачей. К концу войны в действующей армии и на флоте их насчитывалось уже 2840 человек. Любопытно другое. Непосредственно в боях погибло всего 5 врачей, а вот умерли, заразившись от болезней, антисептики и чудовищного переутомления каждый 8-й.

Севастополь стал еще и отправной точкой создания в русской армии отрядов сестер милосердия. Конечно, и до этого, «почитай с легендарных времен», женщины добровольно, активно ухаживали за ранеными. И в севастопольскую страду этим отличились многие жены, сестры, дочери, офицеров, моряков и солдат гарнизона. Кто не слышал о Даше Севастопольской? Об этой удивительной женщине не могу не сказать несколько слов. Дарья Лаврентьевна Михайлова, прозванная в крепости Даша Севастопольская, 18-летняя дочь матроса Лаврентия Михайлова, погибшего в Синопском сражении, стала «первой из севастопольских патриоток» организовавшей на свои скудные средства в своем небольшом домике первый перевязочный пункт. Собственно этот пункт она образовала еще раньше в походной повозке после сражения на Альме. Опять же на скудные средства загрузила повозку чистым бельем, перевязочными средствами, корпией, уксусом, вином и водкой. Не имея медицинского образования, эта малограмотная девушка умело перевязывала, выхаживала раненых, тяжелобольных, кормила, поила, мыла их так, будто много лет служила в больницах. Она стала одной из многих  жен, сестер, матерей и дочерей защитников города, вскоре присоединившихся к ней в этой благородной, христианской миссии. Но она была первой и по праву заслужила свою славу. До сих пор ее скульптура в нише здания Севастопольской панорамы.

А тогда она получила от самого государя императора сразу золотую медаль «За усердие» на Владимирской ленте (по статусу такую медаль давали только тем, кто уже имел две серебряные – С.К.) и 500 рублей серебром. По замужеству ей полагалось еще 1000 рублей серебром на обзаведение. По тем временам сумма для простолюдина огромная. Но одно дело героизм на войне, другое – мирная жизнь, порой не щадящая героев. Вот и Даша после войны вышла замуж за матроса Максима Хворостова, получила свои деньги, открыла с мужем трактир в Бельбеке, потом в Николаеве. Но жизнь пошла наперекосяк. Осталась одна. Толи разошлась с мужем, толи овдовела. По одним данным вернулась в Севастополь, где умерла в 1892 году. По другим – уехала на родину отца в далекую Татарию и умерла там. Могилы нигде не сохранились. Но сохранилась вечная память о славной морячке.

Но главным все же стал первый, сформированный в столице женский медицинский отряд, положивший начало организованной службе сестер милосердия. Инициатором стала Великая Княгиня, сестра царя Елена Павловна, образовавшая Крестовоздвиженскую общину сестер милосердия. Позже императрица Мария Александровна учредила еще одну такую общину. Все эти сестры милосердия отправятся в Севастополь, где станут основанием зародившегося корпуса сестер милосердия. Так в русской армии, в госпиталях, лазаретах, медицинских пунктах появятся официальные сестры милосердия, которые до нашего времени медицинскими сестрами и санитарками несут свою героическую службу. Не вдаваясь в подробности, приведу фамилии только старших сестер этих общин, ставших первыми штатными сестрами милосердия. Начальница общины Стахович, старшие сестры Шперлинг, Меркурова, Бакунина, Будборг, Романовская, Щедрина, Карцева. А всего 133 русские женщины от 20 до 40 лет,  среди которых были представительницы знати княгини, графини, баронессы и простые девушки всех сословий.

Это о них  в своем дневнике хирург Гюббент запишет: «Только очевидец мог составить себе верное понятие о самоотвержении и героизме этих женщин. С редким мужеством переносили они не только тяжкие труды и лишения, но и явные опасности. Они выдержали бомбардировки с геройством, которое сделало бы честь любому солдату. На перевязочных пунктах и в госпитале они делали перевязки раненым, не трогаясь с места, несмотря на то, что бомбы то и дело, летали кругом их и наносили присутствующим тяжелые раны. Еще более удивления достойны многие из них (Барщевская, Мещерская и другие), с истинно христианской любовью помогавшие врачам при самых трудных операциях, перевязывающие кровоточащие сосуды с величайшим хладнокровием и вообще подававшие больным всякого рода помощь».

Вся эта зимняя передышка говорила лишь об одном – новые решающие бои и сражения впереди. Мы больше не будем возвращаться к вопросам тыла и быта в осажденном Севастополе, ибо за редким исключением они будут мало отличаться от уже сказанного.

Что же общего было в осенне-зимних кампаниях  1854-55 и 1941-42 годов. Пожалуй, только работа по накоплению сил и средств для будущих решающих боев. В Севастополь везли все, что требовалось. Следует отметить интересную деталь. Мы только что говорили, что союзники много выигрывали от возможности поставки материальных средств, пополнения морским путем, а мы, имея прямой путь из центральной России в Крым, многое теряли именно из-за сухопутных маршрутов. В 1941 году все сложилось ровно наоборот. Мы доставляли грузы морским путем, а немцы сухопутным. И это существенное различие между кампаниями, становится еще более существенным, когда внесешь сюда некоторые уточнения. И уточнения решающие. Прежде всего, теперь Севастополь находился в полной сухопутной осаде, отрезанный от Большой  земли. Хотя нам и приходилось везти грузы всего-то с Черноморского побережья, а не за тысячи миль из Европы, задача эта была значительно труднее. Во-первых, Черноморский флот  был несравним по тоннажу с союзным флотом столетней давности, а потребности обороны Севастополя многократно превышали прошлые запросы. Во-вторых, и это самое главное, сто лет назад союзники доставляли свои грузы в полном отсутствии какого-либо противодействия с нашей стороны. Теперь же бомбардировочная и штурмовая авиация люфтваффе, торпедные катера и подводные лодки германо-румынских морских сил превращали каждый поход наших кораблей в Севастополь и обратно в сложнейшую операцию с неизбежными значительными потерями. В третьих, основная доставка грузов армии Манштейна сухопутным железнодорожным путем просто несопоставима по скорости и тоннажу с обозными караванами из центральной России столетней давности. К сожалению, нам так и не удалось наладить полноценное снабжение осажденного Севастополя для успешной обороны.

Сухая статистика беспристрастна.  Ежесуточная потребность СОР составляла 300 тонн боеприпасов, 90 тонн бензина и не менее 1000 человек людского пополнения в период активных боевых действий. Крейсер «Красный Кавказ» за один рейс доставлял 800 бойцов и 9 вагонов боеприпасов. Только за декабрь 1941 года 17 кораблей Черноморского флота доставили в Севастополь: 33492 военнослужащего, 4763 т. боеприпасов, 78 орудий, 268 минометов, 26 танков, 178 автомобилей,  4096 т. бензина, керосина, мазута, 3963 т. продовольствия, 5468 т. различных грузов. Вывезено из Севастополя: 2112 человек гражданского населения, 9769 раненых, 1088 военнослужащих, 2850 т. промышленных и 7540 т. других грузов, 240 т. артиллерийских гильз. Вроде бы цифры солидные, но реальная потребность Севастополя превышала привезенного в 5 – 6 раз. Достаточно сказать, что во время только что отбитого второго штурма артиллерия израсходовала 4 боекомплекта, а накопила к весне после доставки с Большой земли для орудий большого и среднего калибра от 2-х до 3-х боекомплектов, для минометов вообще 1 боекомплект. Скучные цифры, но они во многом предопределили летнюю трагедию Севастополя.

Ставка понимала это и видела выход из положения в активизации наступательных действий в Крыму проведением десантных операция с одновременными атаками силами СОР. Конечная цель – деблокада Севастополя и освобождение Крыма. И это еще одно существенное различие зимних севастопольских кампаний. Зимой 1941-42 годов никакого, даже временного затишья в Крыму не было. Шли настоящие бои, проводились стратегические операции. По известным причинам, мы как-то не любим вспоминать даже казалось успешные десанты в Керчь и Феодосию декабря 1941 года. В конце  концов, главную задачу они не выполнили, и  встали в один ряд со всеми нашими наступательными операциями 1941-42 годов.  Начинали за здравие, заканчивали за упокой. Кровавую науку побеждать пришлось проходить еще целый год через горечь поражений под Харьковом, Ржевом, Ленинградом, трагедию 2-й Ударной армии, Севастополя, решающие, судьбоносные оборонительные сражения за Сталинград и Кавказ. Как все хорошо начиналось под Москвой, Ростовом, Тихвином, но первый тревожный звонок прозвучал именно в Крыму с морского десанта.

Позволю себе очень кратко остановиться на Керченско-Феодосийской операции. Проведение ее не было уж так фантастично. Севастополь вообще-то уверенно отразил второй штурм, для проведения которого Манштейн сосредоточил практически все силы 11-й армии. Керченский полуостров обороняли всего-то 46-я пехотная дивизия неполного состава генерала фон Шпонека, румынская кавалерийская бригада, 2 полка полевой, 5 дивизионов зенитной артиллерии. Всего 25 тыс. человек, 180 орудий и 25 танков. Более 100 самолетов базировались на керченских аэродромах. Мы же готовились обрушить на них основные силы Закавказского фронта генерал-лейтенанта Д.Т. Козлова, начальник штаба генерал-майор Ф.И. Толбухин в составе 51-й армии генерал-лейтенанта В.Н  Львова (потом П.И. Батова) и 44-й армии генерал-майора А. Н. Первушина, снятой с иранской границы. Всего 82 тыс. человек, 196 орудий, 256 минометов, 43 танка, более 500 самолетов, в том числе авиация ЧФ. Операцию готовил начальник штаба фронта Толбухин. Не знал тогда Федор Иванович, что через три года ему еще раз придется прорываться в Крым во главе 4-го Украинского фронта, но уже через Перекоп. Это к слову. А в 1941 году он готовил два десанта. Один силами 51-й армии на Керчь. Второй, главный, силами 44-й армии на Феодосию. К операции привлекался Черноморский флот и Азовская флотилия, а это 78 боевых кораблей и 170 транспортных судов, в том числе 2 крейсера и 6 эсминцев. Наше преимущество в силах и средствах, как видите, подавляющее. Однако десант зимний и это удваивало число обязательных неожиданностей для любой операции такого плана и масштаба.

Начало операции планировалось 21 декабря, но  испортилась погода, к тому же начались неожиданные накладки. Как раз в это время для отражения второго штурма Севастополя, туда срочно перебрасывались из 44-й армии, существенно ослабляя ее,  те самые 345-я стрелковая дивизия и 79-я бригада морской пехоты силами судов, предназначенных для десанта Сроки начала Феодосийского десанта сдвигались, а, значит, одновременной высадки не получалось. В условиях  усилившейся непогоды 26 декабря все-таки начали десантироваться под Керчь части 51-й армии на неподготовленный плацдарм, прямо в ледяные, штормовые волны. Сразу пошли потери, которые возросли с ударами немецкой авиации. Наши летчики не смогли  парализовать их действий. Некоторые десантные отряды возвращались на Тамань, некоторые захватывали плацдармы и расширяли их. Неизвестно чем бы все закончилось, если бы 29 декабря с запозданием не начался десант под Феодосию. Собственно там передовые отряды атаковали сразу порт, выбили оттуда румынский батальон, и десант ворвался на причалы практически без потерь. К утру 30 декабря Феодосия была наша. Налет немецкой авиации успешно отбили зенитки кораблей. Румыны побежали, и тогда дрогнул генерал фон Шпонек, приказав отходить частям 46-й дивизии. Позже по приказу Гитлера фон Шпонек будет судим военно-полевым судом, приговорен к смерти с заменой на заключение в крепости. Помните, с каким пренебрежением он оценивал способности русских военачальников. К тому  же наконец-то Керченский пролив сковал лед, и войска первого эшелона 51-й армии, быстро переправившись, ворвались в Керчь. Победа! Ликовала Москва. Ликовала страна. Освободителей встречали партизаны керченских катакомб и среди них пионер-герой Володя Дубинин. Книгу Льва Кассиля о нем «Улица младшего сына» я прочитал, будучи дошкольником. Кто сейчас помнит юного героя?

Для немцев складывалась весьма критическая обстановка. Манштейн не рискнул доложить о ней в Берлин. Гитлер как раз в это время снимал одного за другим своих полководцев победителей Запада – фон Бока, фон Рундштедта, фон Лееба, Гепнера, Гудериана и др. Это потом в своих мемуарах Манштейн запишет, что «сложилась обстановка безнадежная не только для этого участка, справиться с которой нашей армии будет не по силам. Решалась бы судьба всей 11-й армии». А тогда начал лихорадочно искать выход из создавшегося критического положения.

К сожалению, воевать грамотно и надежно, особенно в наступлении, к тому времени мы еще не научились. 51-я армия вместо того, чтобы, не выходя из боевого соприкосновения, преследовать отступающую 46-ю немецкую дивизию, просто встала. А 44-я армия вместо того, чтобы гнать совершенно разложившихся румын на запад до Симферополя, неожиданно повернула на восток для соединения с 51-й армией. Командующий фронтом генерал Козлов санкционировал этот маневр, как и остановку передовых частей 51-й армии, мотивируя это усталостью войск, необходимостью накопления сил и средств. Но никакого накопления не происходило. Склады с боеприпасами, горючим, материальными средства так и оставались на Тамани. Там же оставались зенитные части и подразделения, оставляя практически неприкрытыми с воздуха войска и Керчь с Феодосией. На плацдарме не было и не будет ни одного госпиталя. Ближайший из них размещался в Анапе. Манштейн мгновенно оценил обстановку и понял главное – теперь он спасен. В Берлин полетела телеграмма, что русские остановлены, люфтваффе господствует в воздухе и в ближайшее время он стабилизирует фронт. Так, к сожалению, и случилось. Гитлер поверил любимчику и тот опять не подкачал.

В Москве Ставка правильно оценила сложившуюся обстановку, приказала Козлову немедленно продолжить наступление вглубь Крыма с одновременным ударом из Севастополя. Но было уже поздно. В мемуарах Манштейн даже посочувствовал нашему командованию: «Если бы противник использовал выгоду создавшегося положения и быстро стал бы преследовать 46пд от Керчи, а также ударил решительно вслед отходившим от Феодосии румынам, то создалась бы обстановка, безнадежная не только для этого вновь возникшего участка Восточного фронта 11 армии. Решалась бы судьба всей 11 армии. Более решительный противник мог бы стремительным прорывом на Джанкой парализовать все снабжение армии. Отозванные от Севастополя войска – 170пд, а после прекращения наступления с севера и 132пд – могли прибыть в район западнее или северо-западнее Феодосии на раньше чем через 14 дней. Но противник не сумел использовать благоприятный момент. Либо командование противника не поняло своих преимуществ в этой обстановке, либо оно не решилось их использовать».

А Манштейн все понял. В течение двух недель провел перегруппировку, создал мощный кулак из двух усиленных артиллерией и танками полнокровных дивизий, ударил в стык наших армий в районе Владиславовки, прорвал фронт и уже 18 января 1942 года отбил Феодосию. Войск и танков у него было намного меньше, авиации немного больше. Где наши зенитки? На Тамани. Погиб и весь наш десант, вроде бы удачно высадившийся под Судаком. Манштейн и вермахт тогда воевали лучше. Это факт. С трудом мы зацепились за Ак-Монайский перешеек и то хорошо. Из оставшихся войск был создан новый Крымский фронт, без СОР, который все же совместно с СОР уже через месяц попытается-таки наступать. Но в Крыму началась весенняя распутица, дожди, и наступление превратилось в ползание по грязи под ударами немецкой артиллерии и авиации. И уж совсем не вспоминаем о неудачных попытках атаковать из Севастополя. Потери всей этой зимней эпопеи удручающие. Только в ходе высадки мы потеряли более 40 тыс. человек, в том числе 32 тыс. убитыми, замерзшими, утонувшими, пропавшими без вести, 35 танков 133 орудия. Потери Манштейна почти в 5 раз меньше. Ужасно!

Приведу лишь несколько выдержек из Оперативных сводок Генерального штаба. Сводка №2 от 2 января 1942г.: «Противник после сильной артиллерийской и авиационной подготовки перешел в наступление из района Старый Крым и занял Карагоз, Изюмовка. Севастопольский оборонительный район. Части 4-го сектора в результате контратаки вновь овладели плст. Мекензиевы Горы. Части 2-го сектора захватили выс. 154,7 и безымянную выс. 1,5 км. восточнее». Сводка №5 от 5 января  1942г.: «Севастопольский оборонительный район. Части 345сд заняли Бельбек. 1330сп частью сил, наступая в направлении выс. 386,6, продвинулся на 1,5 км и частью сил, наступая в направлении выс. 440,8, продвинулся на 0,5 км. 287сп в течение дня вел бой с противником в районе Камышлы». Но уже через день в Сводке №6 от 6 января читаем: «Севастопольский оборонительный район. 287сп под воздействием артиллерийского и минометного огня оставил Камышлы». А уже через две недели Сводка № 21 от 21 января 1942 года сообщает: «Войска Кавказского фронта продолжают оборонять Ак-Монайские позиции на Керченском полуострове и занимали прежнее положение на севастопольском направлении». А начинали за здравие!

Разница в зимних кампаниях первой и второй обороны Севастополя очевидна. Общим был только несомненный героизм наших бойцов и командиров низшего звена. Итоги 1942 конечно более плачевны, но позволю себе отметить, что противник у нас в 1942-м году в лице фельдмаршала Манштейна и 11-й армии мог дать сто очков вперед союзникам образца 1855 года.

Полковник Сергей Куличкин


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"