На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Православное воинство - Библиотека  

Версия для печати

Иду своей дорогой

Из «Дневниковых записей». 1942 год (Продолжение)

Ворошиловград. 18-III-42, вагон

Отбивали мы у немцев наши села. Наполовину сожженные, опустошенные, онемеченные, опозорен­ное поруганные. Вылезали нам навстречу наши люди. Вылезали те, кого немцы не вытянули или не смогли забратъ с собой. Люди не радовались своему освобождению. Им нечем было радоваться. Не было силы. Они смотрели на нас бледные, измученные, и на человеческом обличье лежало клеймо чего-то такого, что нельзя выразить никакими словами – клеймо позора, издевательств, морального разложения. Это были бедные, изнасилованные и опаленные опустевшие человеческие души. Такими они уже и умрут. Горе, горе, почему ты так полюбило народ мой многострадальный? Зачем влезло ты в нашу историю, как гадина в сердце, и не изгнать тебя, не проклясть?

 

Ворошиловград 18-III-42 вагон

Рассказ Косарика о бабушке, у которой был госпиталь. Я вот каждое утро захожу в осин, переворачиваю мертвых, смотрю, нет ли кого знакомого.

– Не страшно?

– Нет. Это раньше мертвых боялись. Теперь мертвые не страшны. Теперь живые страшны.(…)

***

Немцы в хате или в овине стреляют из гаубицы. Врывается танк и уничтожает всё, что было в овине.

 

1-IV-1942

Около разбитой печи, среди руин, лежала бабушка. Она была мертва. Убита или смертельно контужена, Бог ее знает. Она была аккуратненькая в смерти так же, как и в жизни. Она умерла возле печи, возле которой возилась она с полвека, если не больше. Наверное, и в последнюю смертельную минуточку тоже варила она бойцам еду. У нее были маленькие руки с красивыми длинными нежными пальцами. Она прижала их пригоршнями к полу, и грязный пол казался чистым и теплым среди снегов.

На лице ее было много-много разных морщин. Они покрыли ее черты множеством линий невыразимых, несказанных. И все лицо ее, близкое и родное, казалось чрезвычайно трогательно родным и знакомым. Как будто она наша родная убитая мать. Целые тома мыслей, целые партитуры самой печальной в мире нена­писанной музыки таились между черточками морщин вокруг ее глаз мертвых. Держась восковой ручкой за бабушкину юбку, лежала верхняя половинка ее белокурой внучки, девочки лет пяти.

Кто она? Наша она мать.

 

***

Два раненых бойца, скитаясь в крови и горе, зашли или, скорее, залезли на четвереньках через пашню  в огороды к одной старой женщине, спрятаться от смерти и воды напиться. И там и остались. Напоила, накормила, и раны обмыла, и чистыми платками перевязала, может, изрезав рубашку, что приготовила на смерть. Приходили иногда соседки, одна – кувшин молока, вторая – десяток яиц, третья – сала, или еще чего, а четвертая, ведьма, в управу, к старосте – там всех и выдала. Появились немцы.

– Что за люди?

– Сыновья мои.

– Врешь?

– С чего мне врать?

– Разве ты их обоих не отправила в Красную армию?

– Не трогайте. Это же мои дети.

– Это ваша мать?

– Да. Мать, правда. Наша родная мамочка.

– Врешь, комиссар.

И за оружие. Встала мать перед детьми, обоих заслонила.

– Не дам, разбойники! Люди добрые, ведь это мои дети, мои сыновья. Чего же вы молчите? Ну скажите же хоть что-нибудь. Неужели вам жалко их признать, ну хоть на минуточку, прошу.

– Врет она, ее сыновья на фронте.

И плакали люди. А бойцы тогда:

– Мамочка, спасибо, прощайте. Нам уже не страшно и не жалко ничего, когда есть на Украине такая мать.

– Стреляйте, солдаты!

Команда. Залп. Так попадали бойцы, а за ними и бессмертная мать своих сыновей, которые где-то на фронте немцев бьют и мать вспоминают.

 

1-IV-1942 г.

Это большая тема, это тема для рассказа, для поэмы, для сценария. Этот факт, а не придуманная автором композиция о матери нашего великого многострадального доброго народа.

Найдись, писатель, равный талантом красоте материнской души, и опиши для всех грядущих лет это кристальное проявление материнской души, гения украинской матери.

 

19-V

Немецкого офицера взяли в плен и повезли в штаб корпуса. Везли их, собственно, целую группу.

– Кто нас будет расстреливать? – спросил один офицер.

Переводчик перевел вопрос командиру.

Командир посмотрел на офицера.

– А разве вы сделали что-то такое, за что вас, по вашему мнению, надо расстрелять? – Попал­ся. Офицер замолчал. Он испугался. Он уже понял, что его не расстреляют. А то, что он делал с людьми, потонуло.

– Спроси его, что он такое сделал?

– Я ничего не сделал.

– Врешь. К сожалению, я не могу тебя расстрелять при всем желании. Приказано вам жить. – Ко­мандир сплюнул, и затянулся сигаретой, и отвернулся. Они проезжали через разрушенное до основания немцами село.

 

6-Vl

Немцы нас не завоюют. Нас нельзя завоевать. Haс и до революции никто не мог завоевать. Нас нельзя завоевать, также благодаря чему-то, как и несмотря на что-то. Я не хочу почему-то преувеличивать содержа­ние технологии нашей победы, пусть простят меня мои современники, хотя я и знаю, и чувствую полностью все большое значение нашей тяжелой кровавой и дорогой победы. Мне тяжело будет радоваться победе.

У меня так же не хватит сил, как не хватало их по окончании фильма уже ни на что. Образ несчастной моей Украины, на полях, на костях и на слезах, и крови, которой была добыта победа, заслонил уже в моей душе всё. С ним я и закончу свою жизнь. А на победном пиру где-то в конце второго стола, я только тихо улыбнусь и благословлю живых нищих горемык. А мир пусть себе радуется.

 

22-Vl

В Киеве зимой в сильный мороз немцы вели на расстрел большую группу моряков. Моряки были без рубашек с завязанными руками. Некоторые из людей не выдерживали этой картины и, рискуя своей жизнью, бросали матросам одежду. Но никто из них ничего себе не взял. Один лишь взял папиросу. Затем они начали петь песню «Раскинулось море широко...», – и пошли умирать.

А народ смотрел и плакал.

 

30-VI

Сельцо в степи около пруда. Пахнет полынью. В небе множество мелких птичек. Щебечут себе, как и щебетали. Здесь в сельце политуправление. Выходит, что мы плохо держимся на берегу Оскола. Отступили.  Думаю, что полтора месяца, то есть до половины августа, мы будем, очевидно, крутить канитель между Донцом и Доном. А там должны начаться безумные события – ураганным темпом. Это будет обоюдное наступление – наше и западное. Тогда будет ломаться гитлеров хребет с таким треском, какого еще не слышал мир. А пока еще нужно терпеть, терпеть и поддерживать дух человеческий добрым словом.

 

***

В сорок первом году немцы сделали две ошибки. Во-первых, они стали воевать с нами под воздействи­ем английского запугивания. Во-вторых, начав войну, они пошли на Москву и Ленинград, чего им вовсе не нужно было делать. Им нужно было или не идти и закрепиться на Днепре, или двигаться сразу же на Кавказ, что они полностью сделать могли. Глупому маньяку и актеру Гитлеру захотелось проехать на белом коне, на белом седле по Красной площади. Здесь он и заметался. А самое бессмысленное, что сейчас, застряв на необъятных просторах Советского Союза, он повторяет, кажется, свою ошибку. Он опять наступает на курском направлении и на юго-западном в конце июня, перед началом открытия Второго фронта. Это уже совсем лишено даже наименьшего смысла. Это уже что-то вроде наступления ради наступления.

 

30-Vl

– А скажите, что представляет собой танковый бой со стороны, так сказать, зрительной, картинной?

– Что это за картина такая? – спросили мы с Сурковым полковника Алексея Федоровича Еремина.

– О, это прекрасная картина! Я понимаю ваш вопрос. Это прекрасная картина. Особенно, когда с близкой дистанции. Ну а когда они начинают крушить нас, то это уже картина ужасная, очень не­приятная.

Словом, полковник нас понял по-своему и достаточно правильно.

Полковник Еремин повествовал долго и красиво. Сам он плотный, спокойный, чрезвычайно крепко скроенный, настоящий танкист. Он какой-то прокуренный весь и сбитый крепко от частого соприкос­новения с металлом. Он хорошо рассказывает о своих людях. Рассказ танкиста-весельчака был просто прекрасным.

Хазов с тремя машинами ринулся на 27 и всех уничтожил в балке.

Интересно в рассказе о бое в селе 2-х КВ. Когда немцы спрятались за хатой, которая горела, как его КВ прошел через хату и неожиданно стал душить немцев и так далее. Интересно, как бесились немецкие офицеришки, которые водили солдат в бой с тросточками и стеками. Как он давил их. Рассказ о наступлении немецких трех танковых колонн на Ольховатку на наши закопанные танки. Залп.

 

30-Vl

Сегодня опять моя хозяйка – учительница десятилетки – пошла без хлеба на поле работать на кол­хоз. Дома осталась бабушка – тоже без хлеба. Я украл три ломтика хлеба в столовой и попросил Суркова сделать то же. Я принес бабушке 6 кусочков солдатского хлеба. Конечно, я не думал, что мне придется заниматься кражами. Отроду этого не делал нигде, но пришлось, пусть Бог простит.

***

Это уже я сделал два раза. Боюсь, что буду красть понемногу и дальше. Жаль мне бабушку. А мои несчастные отец и мать погибли, вероятно, уже под немцами. От голода.

***

Был сегодня на аэродроме полка тяжелых «Бостонов». Подъезжаем к убогой хате (штаб). Около хаты на камышовой куче лежат, спят, десятка полтора-два летчиков. Полковник. Какое-то клеймо печали было на всех на них. Это первое, что я почувствовал. Я не ошибся, к сожалению. Перед нашим приездом у них I не вернулось из боя семь «Бостонов» из-под Волохоновки. Полковник чуть не плачет. Комиссар тоже. Так и мне стало грустно. Я весь проникся их печалью. Бедные самолеты. Как они вылетали в четвертую бомбар­дировку. Горе, что у них нет своих истребителей.

 

l-VIl

***

Из рассказов Кучера. О поведении определенного элемента в Одессе. Защищали ли они Одессу? Нет поубегали, как рыжие мыши с корабля. Покидали партбилеты, драпанули в Азию. Один оратор-«пафосник» был мобилизован. По пути на позицию, уже за городом, он попросился выйти из строя перевязать обмотки. Позволили. Перевязывал, пока не стемнело, а затем в кукурузу, да и переночевал там, боясь даже побежать назад. Ночь была бурной, громкой. Утром вылез из кукурузы и сразу же напоролся на роту румын. Бросил оружие, поднял руки вверх.

– Господа, я сдаюсь, я не коммунист, я ненавижу советскую власть, помилуйте.

Однако румыны ничего ему не ответили. Они не знали языка, кроме того, они были пленные.

– Ты что это делаешь, гадюка? – крикнули конвоиры-бойцы, которых от испуга «патетик-пафосник» не заметил. Да по морде.

Так и повели они его впереди румын к роте, а затем расстреляли, как быдло паршивое.

А воров было в Одессе, а воров-шоферов, которые разворовывали машинами все, что попадало под руку! А ненавидели их наши хлопцы, которые защищали Одессу. Тошно вспоминать.

Александр Довженко


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"