На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Православное воинство - Библиотека  

Версия для печати

Иду своей дорогой

Из «Дневниковых записей». 1942 год

26-V-42

Организовали немцы в Одессе ремесленную школу. Открыли пошив. Сидят подростки, слушают новых учителей. С первой же лекции началась ужасная отвратительная ругань по адресу советс­кой власти, Сталина, Ворошилова. Учитель из «наших» фашистов распинался, что называется, вовсю, ученики не выдержали. На перемене где-то достали они портрет (большой) Сталина и Ворошилова. Двинулись по улице всей школой с песней о Сталине «Слово Сталина меж нами, воля Сталина у нас». Учителя в панике. Стали бегать, звонить. Бежит полиция, гестапо. Оторопевшие люди не знают, что делать, отворачиваться или приветствовать молодых героев. Раскрывать окна и приветливо махать руками, или закрывать и заслонить глаза и уши, закрыть, чтобы не слышать ни песен, ни выстрелов. А уже щелкали затворы. Уже окружило гестапо детвору и расстреляло ее всю. Падали ребята на одесскую брусчатку, обливаясь кровью. Падали портретоносцы. Тогда другие подхватывали с земли дорогие портреты и несли их на груди, пели о воле сталинской. Забежали гестаповцы вперед и с колена спереди по портрету и детям дали еще несколько очередей из автоматов, и не стало детей. Полегли все за Сталина и за родину.

 

26-V

Тринадцатого января сорок второго года в Киеве на Подоле в тринадцатиградусный мороз, случилось это и никогда не вернется: вели по улице из тюрьмы раздетых, в одних трусах, и босых в кандалах сто человек матросов на расстрел через весь Киев. Шли, бренчали кандалами невольники на родной земле. Народ смотрел и замирал от страха. А немчуре только того и нужно. Ведут себе и на плен­ников хищно посматривают. На груди автоматы, а в груди волчьи души.

Не выдержали люди. С риском для несчастной убогой жизни, снимали с себя манатки и бросали осуж­дённым на плечи.

– Не надо, дойдем так. А вы себе гуляйте. Дождались гитлеровской свободы, гуляйте, множьтесь, рабы!

– Давай, ребята.

Затянули моряки свою песню «Раскинулось море широко» и пошли на казнь. Они забыли о неслыхан­ном морозе, что жёг их огнем. Голые и босые с поднятыми гордо вверх головами, они видели перед собой родное голубое море и славили его в последний раз.

 

26-V

Орденоносный мещанин:

– Только не надо зарываться вперед. Кому это надо? Ведь если хорошенько вдуматься, это же, в сущ­ности говоря, не что иное, как обратная сторона трусости.

– Да, конечно, – ответил я мещанину. – Это именно обратная сторона трусости. Называется она еще храбростью и мужеством.

– Брось трепаться, – ответило мещанство.

– Как же ты, мерзость, прочно устроилась в жизни. Как выучила свое национальное качество, какую придумала для него пышную ширму, как нагло и нахально приклеила ее уже за грудью храбрости на спину.

 

26-V

Герой товарищ N был уже не молод, лет за сорок. Он был рядовой боец, прославленный в газетах, с орденами.

– Скажите, товарищ, страшно ли вам было в последних двух атаках?

Он там как-то особенно отличился, как мне сказали.

– А вы, пойдите, попробуйте, – сказал мне герой. – Ясное дело, страшно. Так страшно, что и сказать нельзя.

– А что вы думаете о конце войны?

– А что мне думать. У меня мысль, товарищ, одна. – Убьют меня! – вот моя мысль. Хотя, – боец-герой на мгновение задумался, будто осознал что-то давно желанное и дорогое, – хотя, по правде говоря, у меня есть одна небольшая надежда.

– Какая именно? – спросил я.

– Может, ранит. Все же облегчение. Получил еще письмо от девочки. Дочка у меня маленькая есть. Пишет: «Я ежедневно, дорогой папочка, желаю, чтобы тебя ранили. Может, хоть тогда мы увидим тебя живым». – Вот так-то.

Он был ранен в плечо навылет на следующий же день. Я зашел в пункт. Он узнал меня. Он был уже перевязан. Он глядел на меня и, вспоминая, наверное, нашу беседу, счастливо улыбался.

 

26-V

Командир вылез вперед. Раненый в плечо.

– Товарищи! Вы же герои! Что же вы сидите, как дети? – Вперед! – и вся рота, которая припала к земле и не знала, куда деться и как спасаться, ринулась за ним вперед и победила.

 

27-V

В этой контратаке бойцы одержали славную победу. Мало того, что они удержали очень ответственный стратегический пункт, они, уничтожив много немцев, заняли новый важный пункт. Немцы бежали от них, как от огня. Без сомнения, победа нервов висела на тонком волоске. Победил командир.

– Скажите нам, товарищ командир, как у вас хватило силы вылезти в аду и так крикнуть, что мы герои. Мы думали, что мы мертвецы. Мы лежали в ямах, ужас, и предсмертная тоска, и окаменелое тело, и все, что мы слепо представляли. Почему вы назвали нас героями? Почему? Что вы думали тогда? Неужели у вас хватило силы ума для такого расчета, чтобы подбодрить нас одним голосом?

– Нет, друзья мои, я этого не думал. Я не думал вас покупать на такое слово. Не такое время, – отве­тил командир. – Я коммунист. Я считал и считаю вас героями. Более того, я считаю, что таких героев, как вы, в мире еще не было. То, что вы делаете, то, что мы с вами делаем, – большое и бессмертное. Я ле­жал, как и вы. Мое тело так же конвульсивно корчилось под осколками, как и ваше. Но я чувствовал, что лежу не в ямке. Я чувствовал, братья мои, что я лежу на земном шаре. Вдруг я почувствовал под собой весь земной шар. Это открытие наполнило мою грудь вроде чем-то таким несравненным. Шар как будто выгнулся подо мной. Я почувствовал себя на вершине этого шара. Он был в грязи и крови, весь изувеченный и истерзанный, и изодранный, и растерзанный металлом, политый кровью и предсмертной блевотой. Темная сила фашистского человеконенавистничества реяла над ним, как ураган невиданной силы. То, что происходит, нельзя никак назвать. Все языки, на которых говорят люди на земле, не имеют слов, которыми можно было бы хоть приблизительно определить то, что причинили фашисты человечеству. Таких страшных слуг капитализм ещё не имел.

Я вспомнил, как пошли они, как проносился этот ураган по миру, как рушились государства, культуры, нации. Как повергалась Европа в бездонное бесправие, обесчеловечивание и жалкое прозябание. Вся земля дрожала. Зарницы этой невиданной грозы уже гремели и раздирали небеса Африки, Азии, больших остро­вов. И, наконец, при достижении наибольшей, самой грозной высоты, волна, этот громадный фашистский вал обрушился на главную свою цель, на главного своего врага, на нас. Сметается Беларусь, Прибалтика, летит в бездну почти вся Украина. Весь огонь, весь металл Европы брошен на нас, брошено все, что может гореть, брошено все, что может взрываться, все, что может двигаться, и вся темная сила, что может убивать, резать, жечь. Вы обратили внимание, что среди убитых и пленных есть уже двугорбые рахитики, слепогла­зые, немые! Вы только вдумайтесь в один этот факт, в это одно явление.

И перед этим всем стоим мы. Коммунисты. Государство братства народов, со знаменем братства. Госу­дарство, которое имеет в авангарде партию коммунистов.

Я не разделяю нас, братья, у кого есть партбилет, у кого нет. Я говорю о себе в настоящий момент, раз уже вы меня спросили, почему я крикнул, что вы герои, почему в минуту падения и смерти я крикнул, что вы герои. Потому что вы герои.

Потому, что мы единственная надежда порабощённого человечества сегодня. Единственная надежда на спасение. Когда можно говорить, братья, что мир, который в основном страдает, что человечество охва­чено в настоящий момент за всю, может, историю своего существования впервые единственным чувством, чувством удивления, это мы удивили мир.

Мы большевики, коммунисты, вместе с вами. И это чувство удивления, а вместе с ним и надежды, и восхищения, и глубокой благодарности, нам от всего человечества, не является ли временами самым большим и самым величественным из всего того, что высокого и незабываемого переживало человечество, творилось в жизни человечества.

Да, я лежал так же, как и вы. Во мне трепетала каждая клеточка. На какое-то мгновение я показался себе маленьким, как ребенок, и вспомнил свою маму. Потом я оглянулся на вас. Но что, я подумал, я скажу потом. А теперь я скажу о мире. Я видел в огне и дыму, и в реве пушек, как раздирается темная завеса обмана, клеветы, ужасной лжи, злобы и неправды, что ходили по миру о нас. Вспомнил, как считали нас дикарями, варварами, притеснителями закона и врагами культуры и прогресса. И мир, отделённый от нас этой отвратительной вражеской пропагандой, смотрел на глобусе на нашу землю, как на погибшее страш­ное чудище, ад на земле.

А теперь мир смотрит на нас, как на свое единственное спасение. И каждая капля пролитой нами нашей крови падает на чашу весов мировой истории, как что-то драгоценное, и вы понимаете меня. Ободранные и опаленные, изгнанные из домов и разлученные с родственниками, лишенные сна и ус­тавшие, несем мы труд и ежедневный страх боев и верим, что никогда не преодолеть нас Гитлеру, как тьме не преодолеть света.

Вот чувство глубокой благодарности, чувство чрезвычайности человеческого сверхвеликого и ве­личественного проявления нашего духа, нашей великой идеи равенства и братства людей, это не только не сотрется уже в сознании людей, которые вырваны нами из фашистского ига, нет, это будет жить уже в веках, как вечный неугасимый ленинский огонь дружбы и братства. Свет одолевает тьму, свет одолевает тьму, товарищи.

– Вы посмотрели на нас...

– Да, я посмотрел на вас, и мне стало так жалко вас, вы лежали такие измученные, такие сердеч­ные. Неужели, думаю, так и умирать вам в ямах. Вы лежали такие измученные, такие жалкие в этом аду. И ни один из вас не побежал назад. Да и куда бежать. И я понял, что уже одно лежание в этом аду есть героизм, или то, что держало вас там, где никто бы не вылежал и десяти минут, это было что-то большее. Это гордая наша жертва, это роль нашего большого бессмертного духа, это сила эпохи, если хотите, хотя и не осознанная вами. И вдруг я просиял. И я увидел в вас героев. Гордость и радость наполнили меня. Тогда я забыл обо всём на свете, о смерти и о своей ране, и о бомбах и минах. Я встал и крикнул вам. Я понял.

– А я думал, что вы взбесились, товарищ командир. Вы смеялись. Но думаю, хотя и бешеный, а бежать нужно, раз уже все сорвались. Да и сам побежал, – прибавил Топчий. – Только поднялся и пробежал шагов десять, как трахнет туда, где я лежал, ну, думаю, значит, вперед.

– Ой, я тебе пошучу, лентяй.

– А я че? Я ничего этого не думаю, – сказал Топчий, боец с орденом Красной Звезды. – Мне хочется домой, на Подол. За это я не знаю, что я сделал бы. Вон уже полсотни фрицев нащёлкал.

– Да. Но это только личное. А ты думаешь, мне не хочется в Киев. Душа кровью обливается, как поду­маю о родителях. – Но это личное – законное и естественное. Но я хотел бы, чтобы вы знали, что за спиной нашего личного, как величественно – общечеловеческое. Это и есть то, что помогает мне отрываться от земли под градом мин. Это то общее, гражданское, общественное, что рядит нашу ненависть к врагу в красивую одежду человеческого достоинства и гордости. Это то, что делает нас перед лицом истории человечества разгневанными людьми. У немцев против нас ненависть прожорливых рассвирепевших зверей. У нас к фашистам – ненависть разгневанных людей. Зверя победит человек. Человек – брат. Человеческие массы мира никогда уже не забудут наш подвиг, нашу кровь. И никому уже в мире не ослепить людям глаз неправдой и злом. Вот почему вы герои.

 

2 7-V

Вчера ночью бомбили Валуйки. Попрощавшись на площади с Павлом Тапочкой, я быстро, насколько позволяло больное сердце, пошел к дому. Пока не начали среди грома орудий громко свистеть побли­зости осколки, я прислонился к стене дома. В это время несколько бомб со свистом пролетели и взорва­лись с диким грохотом слева, за домами. Немного погодя еще несколько. Загорелся слева дом. Я пошел домой садами. Десять человек было убито. Ночью еще прилетали два раза. Летают без фар. Невидимые. Только рев.

 

Валуйки 28-V

С восьми часов вечера до трех с половиной утра громили сегодня немецкие бомбардировщики наши Валуйки. Сто две машины сбросили бомбы. Много народу полегло, многое разрушено. Для Валуек это же слишкомом. Зенитки выпустили десятки тысяч снарядов.

Земля тряслась целую ночь, дрожал и раздирался воздух. Много передумал я в погребе. Пробовал за­снуть в хате, плюнув на все, и заснул была но через час проснулся от сильного взрыва неподалеку. Разнесло бомбой три дома Я вышел в сад, в погреб, и всё – больше не ложился. Это была страшная ночь.

 

28-V

В течение сорока восьми часов методически и непрерывно каждые десять минут стрелки не­мецких бомбардировщиков с истребителями громили маленький город Изюм. Город полностью уничтожен.

 

29-V

Ночевал сегодня в селе Дроновка. Русское село. Напротив село украинское Лавы, «как писанка». Ноче­вал в сенях, чтобы отоспаться за прошлую бессонную ночь. Но спал я урывками. Во-первых, над Валуйками творилось всю мочь что-то ужасное, по-видимому, чуть ли не хуже, чем вчера. Во-вторых, все немецкие самолеты летели через мои сени. К тому же было холодно. А на рассвете окаянная моя хозяйка стала ругаться не то с дочерью, не то с невесткой, черт бы их всех побрал. Ругались из-за какого-то молока. От этой длинной, длившейся часа два ругани повеяло чем-то темным и мерзким. Так я и поднялся, наконец, в 8:30. Ночь показалась длиннее, чем вчера. Уже как слушать такое, лучше бы я спал под бомбами в Валуйках. Приснилась мне дрянь. Большаков испортил утро окончательно. Скорее бы пришла машина, посмотрю, что случилось с Валуйками.

 

29-V

Очень рад, что Валуйки в эту ночь не очень пострадали: действовали наши самолеты. Бажаны-Ванды обломались в дороге. Я более никуда не ездок.

 

29-V

Вчера узнал от перебежчика Крыжановского, что там, на Украине, читают моё письмо со слезами на глазах, плачут от радости, что дал надежду. Много бойцов перешли на нашу сторону с моим письмом. Я чуть не заплакал сам от волнения, что помог людям в страшный тяжелый час жизни.

Вождям из двухместной пролетки, кажется, это свидетельство Крыжановского не очень по­нравилось.

Свыше двух миллионов несчастных сыновей Украины блуждают в прифронтовой полосе, чтобы перейти к нам. А мы, вместо того, чтобы сделать все, чтобы они поскорее перешли к нам, и бросить их в бой; мы, холодные законники и местечковые патриоты, уже объявили их государственными преступниками и  гоним их в лагеря. Уже кое-кто убегает назад, проклиная судьбу. Боже, почему же мы так неразумны, плохи как учителя и руководители. Как мало у нас, руководствующихся наивысшей идеей братства, гуманизма-коммунизма, чуткости, даже простой практичности государственной, как мало у нас, в сущности говоря, любви к нашему человеку, она у нас заменена холодной формулой верности идее Советского Союза и патетическим возгласом – народ бессмертный, братья и сестры!

А народ смертен, народ состоит из смертных людей, которые страдают, мучаются, бедствуют. Кому скажу? Где вы, товарищ Сталин?

 

29-V

Трехдневный бой закончился нашей победой. На развороченной, сожженной, окровавленной земле сидели бойцы. Кто-то лежал. У всех были воспаленные от бессонницы и созерцания чего-то запрещенного человеческими законами глаза. Не смерть страшна, страшны ее одежда и песня – казалось, было написано на каждом лице. Люди радовались. Они трогали и гладили свои руки и ноги, брались потихоньку руками за головы, будто удивлялись, что они не поломаны, не оторваны, что они целы. Люди смеялись и говорили друг другу ласковые слова. Гордость и еще что-то неописуемое, неза­бываемое переполняло их сердца. Они уже не обращали внимания на отдельные враждебные тройки и девятки, что пролетали еще над ними и бросали бомбы. В бомбовых взрывах, в черном воздухе носились одубелые немецкие трупы и падали вновь на землю. Кого-то рвало от запахов крови. Им давали водку. Кто-то упал и заснул глубоким сном, доигрывал бой во сне. И долго еще боевые зарева будут волновать их души и тела.

Какая прекрасная жизнь.

Военком Гетман лежал с перевязанным плечом и смотрел на небо.

– Какая прекрасная жизнь!

Небо было голубым, с небольшими, как вишнёвый цвет, тучками.

29-V

Использовать в пьесе в немецкой сцене такой прием. Немецкому генералу, или, может, и самому Гитлеру, в ответственную, напряженную минуту приносят письма от генерала такого-то. Он  ждал этого письма, было  условлено,  что о победе он известит его письмом, письменным рапортом. Схватив письмо, Гитлер обрадовался чрезвычайно.

– Победа! Вот она! Вот! Есть победа! Га-га-га-та а…. Есть! – Гитлер забегал, как в трансе. – Хайль Гитлер! – вдруг закричал он.

Все подхватили его крик. Но не было в нем радости... Был один испуг. Кое-кто знал уже, что нет победы, но есть поражение.

Гитлер разорвал конверт,

– Вот они вот – ну давай, давай, давай! – Вдруг он взглянул на всех.

Все стояли неподвижно. Вскрыл письмо. Письмо выпало из рук. Оно извещало о поражении. Гитлер окаменел. Потом он пошел к столу. У него отнялись рука, нога и язык. Возможны другие варианты розыгрыша сцены. Это хорошо для  сценария.

 

30-V

Портреты Сталина, и Молотова, и Буденного, и св. Георгия были по всей Украине на месте богов.

Как они снимали их.

Самогон, которым заливают свою тоску и безнадежное отчаяние. С колхозами примирились. Снимают портрет Сталина с извинениями.

В Степановке жена принесла гражданскую одежду. Побил жену и пошел с армией. Все же не попал в плен.

– Куда идешь?

– Честно? На фронт.

– Мне жалко, что мой сын такой дезертир.

– Сын.

– А что мы, генералы сбежали. Не хочу.

– Вот видите, черт знает что, а не сын.

Немцев называют «фараонами».

 

26-XI

Немцы ограбили нас самым жестоким способом: они забрали в Германию наших детей. Множество подростков лет по 12-13 вывезено в Германию для онемечивания и работы. Множество детей оторвано от своих глупых и несчастных матерей, которые семьями выезжали в Германию, и которых вывезли неизвестно куда. Фашисты нанесли нашему несчастному народу тяжелые раны не только сегодня, но и на будущее, и мы долго-долго это будем чувствовать.

Александр Довженко


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"