На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Православное воинство - Библиотека  

Версия для печати

Пушка

Очерк

Нет у Бога без вести пропавших....1

Н.Рачков

 

1. Май двухтысячного. Северо-западнее Губкина.

 

Ковш скрепера в стружку заворачивал спекшуюся в камень целину. Скреперист в кабине, а дорожный мастер Михалыч снаружи, каждый по своему, но почти в унисон тихо материли проектировщиков: и взбрендило же кому-то нарезать дорогу через степь. Ну, спрямили полверсты, зато скрепер ухайдакаем, вон как масло из двигателя гонит, а грунт что гранит.

Черный отвал карабкался к самому верху ковша, блестя глянцевым боком, залихватским чубом скручивался в стружку и степенно сползал влево. "Как вихор у мальца", – лениво мелькнула мысль и мастер смахнул обильно скатывающийся со лба пот. Скрепер вывернул очередной пласт с обильными желтоватыми вкраплениями. "Корни? Откуда корни, коли ни одного деревца на пять вёрст вокруг. Нет, не похоже. Неужто кости?!" – нехорошо ворохнулась догадка и Михалыч заорал, замахав руками:

– Стой! Стой, тебе говорю!

Кости – это ЧП. Это стоять – не двигаться, а значит дневная выработка скрепера коту под хвост. Сделать вид, что ничего не случилось, что никаких останков нет – не по совести, да и не по христиански как-то. У самого дядья сгинули не знамо где. Может, вот также косточки по полям разбросаны. Батя вернулся, да только на расспросы всякие скулы каменеют и желваки кожу натягивают так, что чуть не лопается: не хочет и вспоминать, только опрокинет стакан да курит, курит, курит...

Скреперист неторопливо вылез из кабины, присел на корточки у колеса, закурил, смахнул ладонью пот со лба и поднял взгляд на мастера:

– Ты, Михалыч, грабками своими не маши, не маши, а то, неровен час, оторвутся. Не боись, успеем. Поднатужимся малость и в срок войдём. А вдруг это наши? Тут по сорок второму такое творилось... Да хоть бы и вражьи, всё одно в дорогу закатывать как-то негоже.

До приезда участкового подошли другие скреперисты, водители машин, подтянулись местные. Норовили укрыться в тень машин, курили всё больше молча, лишь изредка перебрасываясь односложно. И получаса не прошло, как лихо затормозила "Нива", взбив облачко седой пыли, и из неё деловито вылез участковый. Минут через пять подъехал лесник, немолодой и угрюмый. Молча и почему-то сурово смотрел, как участковый наскоро набросал протокол, дал подписать его понятым, упаковал в мешки останки и забросил в багажник.

Лесник задумчиво повёл взглядом от тимской дороги до Осиновского и негромко обронил:

– Наши это, артиллеристы. Четверо их оставалось. Пятого, командира, они где-то за околицей схоронили. В сорок втором пушку свою на руках тащили от Михайловского – дорогу там держали, снарядов уж нет, а они все равно орудие не бросили. Уж за хутор к лесу выкатили, а тут мадьяры. Ну, они штыки примкнули и в рукопашную двинули. Там их у дороги на высотке всех и положили. А бабы с детворой пушку в болоте утопили. Только вот говорили, что четверо их было, а тут вроде только троих останки...

Их действительно было четверо. Всё, что осталось от батареи восемьдесят девятого артполка шестьдесят второй стрелковой дивизии. Но среди погибших четвертого не было и быть не могло.

 

Четвёртый. 18 октября 1942 года. Особый отдел 13-й армии Брянского фронта2

 

Особый отдел армии занимал приземистую рубленную избу на окраине деревни. В горнице на два окошка с лавками вдоль стен было сумрачно. Сидевший за дубовым невыскобленным столом капитан поморщился от зубной боли, и пододвинул поближе снарядную гильзу с отчаянно коптящим фитилём. Черные тени бесами метнулись по углам и затаились. Пододвинув стопку листов и обмакнув ручку в непроливайку, аккуратно вывел:

"Старший оперуполномоченный Особого отдела НКВД 13-й армии капитан Щеглов допросил задержанного Якова Карповича Лыскова,1921 года рождения, сержанта 89-го артполка 62-й стрелковой дивизии 40-й армии, перешедшего через линию фронта со стороны противника 18.10.42 года...."

Капитан опять поморщился и взглянул в заклеенное крест на крест бумажными полосами окно с давно не мытым и наискосок треснувшим стеклом. Вторые сутки тупая свербящая боль разламывала челюсть и надо бы в санчасть, или, на худой конец, махнуть стакан спирта и забыться, да только куда денешься от этих окруженцев. Собрались бы, пришли строем, доложили бы чин по чину, а то по одному да по двое-трое и всё ближе к утру норовят перебраться через передовую, будто дня им мало.

Капитан представил, как окруженцы колонной бодро топают через нейтралку и усмехнулся: глупость, конечно. Сам в августе выходил из окружения: днём отлеживались, а ночью шли. И к своим вышли тоже на рассвете. Хорошо, хоть не один, а то сидел бы, как этот сержант, перед особистами и доказывал бы, что не трус и не предатель. А может, не сидел, а стоял бы. У стенки. Или лежал. Повезло, с полком выходил. Одно только название – полк, полторы сотни бойцов, зато знамя вынесли...

Он вздохнул и поднял взгляд на сержанта.

Тот сидел, положив руки на колени и опустив перебинтованную голову с проступавшими бурыми пятнами на виске, с двухнедельной щетиной на впалых щеках, в гимнастерке распашонкой без ремня, в стоптанных ботинках с развязавшейся обмоткой. Грязная обмотка, не стиранная, и шаровары солдатские тоже грязные, и гимнастерка....

– Перемотай, – он кивнул на сползшую на пол обмотку.

– Что? – встрепенулся сержант.

– Обмотку, говорю, перемотай, – как-то устало и буднично повторил капитан.

Сержант не стал разуваться, а лишь размотал обмотку, вновь туго спеленал ногу и взглянул на капитана, словно спрашивая: "Так я сделал?"

Капитан опять вздохнул:

– Ну, давай, рассказывай, как в окружение попал, как выходил. Всё рассказывай.

– А что рассказывать? Немцы двадцать девятого фронт прорвали. Дальше как обычно – крики, мат, штабные мечутся между машинами, санбат грузит раненых, какие-то ящики тащат – все перемешалось. Наш лейтенант прибежал, сказал, что велели позиции занимать у Михайловского. От батареи у нас три орудия осталось. Приказ – два часа продержаться, а мы почти день стояли. Три атаки отбили, а четвертой ждать не стали – орудия разбиты, снаряды закончились, только одно наше осталось и нас четверо. Убитых тут же на высотке похоронили, а раненого лейтенанта на станины положили и покатили пушку сначала по дороге, а потом прямо по степи. К вечеру к какому-то хутору вышли. Хотели орудие в леске спрятать, не оставлять же, а лейтенанта на хуторе к кому-нибудь пристроить . Тяжелый он был, с нами не выдюжил бы. Да он и так не выдюжил. Схоронили его там же за околицей...

 

Июль две тысячи девятнадцатого

 

Лето выдалось суетное и бестолковое: куда-то мчался, за что-то хватался, что-то писал, но ощущение какой-то незавершенности не проходило, а тут еще Дар3 привязался: напиши да напиши сценарий.

– О чем, Дар? – тихо сатанел я от его настойчивости.

– О пушке. Пушка – это символ. У нас тут в сорок втором бои страшные шли. Немцы наших окружили, а те не сдавались, дрались до последнего. Отходившие артиллеристы пушку хотели в леске под Осиновским спрятать, а тут мадьяры. Могли бы бросить её и в лес уйти, так нет же, в атаку пошли. Там на большаке их всех и положили, а местные бабы да детишки пушку в болоте спрятали. Зачем, спрашивается? Сидели бы по хатам, так нет же, всем миром прятали.

– Зачем?

 – О! Вот и я спрашиваю: зачем? Отвечаю: перед собою, перед детишками своими, перед Господом непокоряемость свою природную на щит подняли и понесли. И нам удержать бы эту ношу и дальше нести, а потом потомкам передать. И солдаты тоже могли в лес уйти, а не ушли. Нет, не от отчаяния вчетвером на смерть пошли, а от силы великой. Эта пушка для них вовсе не пушка была, а символ непокорности. Вот и пошли они на свою Голгофу. У нас ведь в характере завсегда так: гнуться, да не ломаться. Сценарий нужен, хочу фильм снять. Пронзительный. Чтобы понимали, что мы не такие, мы не чехи или французы, мы русские. Мы даже мертвые не покорённые. Напиши, а?

– Ты как замполит на партсобрании. Патетика всё это, Дар. Просто приказ был матчасть не оставлять, иначе трибунал, вот и весь символ.

– Согласен, для солдат приказ, хотя могли ведь клин затвора вытащить и всё – не пушка, а полторы тонны железа. Могли там же на позиции бросить – разбило взрывом да разбило, кто проверял бы? А они её на себе столько вёрст тащили. Да и в атаку на мадьяр бросились почему? Знали же, что на погибель поднялись, а всё равно пошли. А бабам хуторским кто приказал? Нет, ты пойми, не все так просто. Тут понять надо, что и почём. Вот материалы особого отдела армии, сводки, донесения, карты... Ты почитай, почитай, я тут для тебя подсобрал малость, – Дар придвинул мне скоросшиватель с завязанной бантиком тесьмой.

 

Из папки Дара Шиляева. Катастрофа

 

В конце марта сорок второго года Ставка приняла решение провести в мае наступательную операцию на юго-западном направлении силами Брянского, Юго-Западного и Южного фронтов и выйти на линию Гомель – Николаев, включая Киев. Силы трёх наших фронтов почти вдовое превосходили силы немцев и лишь авиация уступала в численности. Как говорится, все в бане было хорошо, только не было воды. Немцы оценили верх стратегической мысли Ставки по-своему и в хлам разгромили сначала Юго-Западный фронт, а заодно и Крымский, взяв Севастополь, а затем принялись за Брянский. Не создав ударный кулак на направлении главного удара и вытянутый в нитку на более чем три сотни вёрст, Брянский фронт изначально был обречён на неудачу. Даром, что в его состав входили два танковых корпуса и девять танковых бригад – почти семьсот танков, пусть и половина легких, но и их полководческий "гений" Филиппа Голикова умудрился "растянуть" по всему фронту. Стратегия "активной обороны" не предполагала не только глубокой эшелонированности, но даже второй линии траншей и артзаслонов на пути возможных танковых прорывов немцев.

Готовилась наступать и 40-ая армия генерала Парсегова, отличавшегося от других командармов, комкоров и комдивов всегда бравым видом, бодрыми докладами и стойким неприятием передовой. Красноармейцы могли увидеть в окопах Рокоссовского или Горбатова, с винтовкой наперевес поднимающего в атаку бойцов, идущего в атаку на своём КВ Лизюкова, но для Парсегова даже штаб дивизии был уже передовой. Зато всегда наглаженная форма, начищенные денщиком до зеркального блеска сапоги, щегольские усы и тянущийся следом стойкий запах тройного одеколона должны были вселить уверенность солдата в полководческий талант генерала.

Парсегов уже мысленно представлял, как осыпают его наградами за взятие Орла, как благосклонно ухмыляется в усы Верховный, как в ромбовидной генеральской петлице появляется (а чем чёрт не шутит?) новая звездочка, когда дозвонился комфронта. Накануне девятнадцатого июня в расположении 21-й армии Юго-Западного фронта был сбит зенитчиками заплутавший в тумане "Шторх", на борту которого находился начальник оперативного отдела штаба 23-й танковой дивизии 40-го танкового корпуса майор Рейхель. Летчик и сопровождавший офицер погибли при падении самолёта, а майор пытался уничтожить документы, отстреливался, но был убит4.

Утром следующего дня портфель майора уже был в Москве. Повезло так повезло: план операции "Блау", прорыв на стыке фронтов, захват Воронежа, окружение советских войск на правобережье Дона, выход к Сталинграду. На блюдечке доставили к столу весь план летней компании немцев. Такого не бывает. Такого просто не может быть. Но такое произошло.

Ставка информировала командующих фронтами, те, в свою очередь, командармов. Голиков коротко сообщил Парсегову о готовящемся наступлении немцев, но тот уверил: "Мышь не проскочит!" Проскочила. И не мышь, а целая армейская группа генерал-оберста Максимилиана фон Вейхса в составе 2-й полевой и 4-й танковой немецких армий и 2-й венгерской армии во взаимодействии с 6-й армией Паулюса. Как раз на стыке 13-й и 40-й армий Брянского фронта и стыке двух фронтов. Спустя девять суток после того, как план операции "Блау" оказался на столе у Верховного. Девять суток – это много или мало? Ничтожно мало для фронтовой операции, требующей перегруппировку сил и переброску резервов из глубины. Достаточно, чтобы просто провести перегруппировку. И более чем, чтобы на уровне командарма создать опорные пункты для отражения атак на танкоопасных направления и группы тактического резерва.

Парсегов ничего не сделал для создания обороны. Утром 28 июня, по обычаю, он сидел в штабной машине, которую покидал только по нужде, и смотрел на себя в зеркало, довольный бритьём, когда подбежал дежурный офицер и растеряно выпалил:

– Товарищ генерал, немцы перешли в наступление.

Танковые клинья Вейхса прорвали оборону армии и стремительно расширяли прорыв, на следующий день подойдя к Быково, где размешался штаб 40-й армии. Однако Парсегов отступал еще стремительнее и уже был в Воронеже с "большим нервным потрясением". Эдакая экзальтированная институтка, а не командующий армией. Больше его в армии не видели. 3 июля Парсегова снимут с должности и после лечения направят на Дальний Восток, – пожалел Верховный, хоть и убрал с глаз подальше.

Командующий фронтом Филипп Голиков приказал: "Вывод главных сил следует прикрыть сильными арьергардами...Командиры соединений и частей ставят в известность своего соседа об отходе частей и увязывают с ним время отхода. В случае попыток противника препятствовать организованному отводу, отражать атаки противника ружейно-пулеметным, артиллерийским и минометным огнем. Командирам соединений и частей лично быть в главных силах, держать в руках части и решительными мерами пресекать трусость и паникёрство в частях, ни в коем случае не допускать потерю в материальной части. Командиры части комиссары несут строжайшую ответственность за организацию отхода... Отвод начать в 15.00 2.07.1942... Выслать ответственных офицеров связи в Старый Оскол..."

Поздно. Катастрофа уже произошла. К вечеру второго июля 4-ая танковая армия генерал-полковника Гота, 2-ая венгерская армия генерал-полковника Яны и части 6-й армии Паулюса в районе Старого Оскола завершили окружение 40-ой, 21-й армий и 13-го танкового корпуса. В окружение попали 12 дивизий 21-й и 40-й армий, в том числе 8-ая мотострелковая, стрелковые 45-ая, 62-ая, 160-ая, 212-ая, 297-ая, 227-ая, 226-ая,6-ая, 121-ая, 76-ая. Шесть из них были окружены полностью, шесть – частично. Только 12 июля остатки 45-ой стрелковой дивизии – 731 человек из одиннадцати тысяч вышли из окружения. Шестого июля "панцергренадеры" форсировали Дон и захватили правобережную часть Воронежа.5

Остатки той самой батареи, в которой служил сержант Лысков, прикрывали отход дивизии в районе Михайловского, выполняя приказ комфронта "отражать атаки противника .... и ни в коем случае не допускать потерю в материальной части". Приказ выполнили, потерю матчасти не допустили.

 

Второе июля тысяча девятьсот сорок второго года. Хутор Осиновский

 

Июль пришёл вместе с короткими и яростными грозами и внезапными ливнями. Но за день солнце калило землю так, что окоп выкопать или ячейку – семь потов сойдет, и лопата со звоном отскакивает, лишь по кусочку откалывая спекшийся чернозем. А по дорогам поднималась пыль, взбитая солдатскими ботинками да сапогами, забивала горло, осаживаясь на гортани и раздирая грудь тяжким надсадным кашлем.

Четверо артиллеристов упрямо катили орудие – один вис на стволе, двое поднимали станины, а четвертый, надсадно хрипя, толкал, упираясь в щиток. Вдоль станин, укутанный в плащ-палатку, лежал лейтенант. Метр за метром наматывала на колёса дивизионная противотанковая 76-миллиметровая пушка ЗИС-3. Медленно и натужно, на подъёмах упираясь стоптанными каблуками солдатских ботинок, на спусках ими же тормозя, откидываясь всем корпусом назад, тащили пушку красноармейцы и набухали вены на руках и шее, и коробились соляными разводами выбеленные солнцем гимнастерки.

На хуторской улице задержались лишь у колодца. Сержант отвязал деревянную бадейку и колодезный журавль со скрипом склонился над срубом. Зачерпнув воды, они наскоро, прямо через край пили её жадно, взахлёб, и она стекала по подбородкам на гимнастерки, смешиваясь с потом.

– Лейтенанта напои, – сержант протянул бойцу фляжку.

– А он, кажись, помер, – как-то серо и бесцветно прохрипел тот, склонившись над лежавшим.

Наполнив фляжки и отводя взоры от замерших у плетней женщин с вцепившимися в подола ребятишками, бойцы вновь натужно покатили орудие. Выкатив пушку за околицу, они остановились, осторожно сняли лейтенанта со станин, положили поодаль и торопливо вонзили лопаты в иссушенную зноем землю. Потом также торопливо опустили его в яму, накрыв плащ-палаткой, наскоро засыпали, подравняли холмик и положили сверху фуражку. Они уже привыкли хоронить, но на этот раз было как-то нехорошо на душе, будто осиротели враз. Лысков, вслушиваясь в накатывающийся со стороны большака ещё неясный, но всё усиливающийся шум, глухо произнёс:

– Ну, братцы, с Богом.

Они вновь прильнули к пушке и, упираясь, двинулись к лесу, но едва прошли с десяток шагов, как на шляху заклубилась пыль, донеслись крики повозочных, заглушаемых гулом машин, и выползла колонна. Кто-то выдохнул:

– Немцы!

Сержант остановился, смерил взглядом расстояние до большака, затем до спасительной лесой опушки и процедил сквозь зубы:

– Мадьяры это, хотя хрен редьки не слаще. Не успеем. – Без сожаления, без горечи и отчаяния, просто и буднично: "Не успеем".

Хотя до кромки леса оставалось всего ничего, но пушка.... Без неё, бегом, успели бы, а вот с нею десяток метров превращается в сотню, а сотня – в целую версту. И вот это короткое и жесткое: "Не успеем", – отсекало саму мысль о спасении. Они могли бы, бросив орудие, добежать до спасительных зарослей, но не стали. Один из них, с перебинтованной головой, нагнулся, зачерпнул горсть земли, размял крошево в пальцах и задумчиво посмотрел на заходящее солнце. Потом снял с плеча винтовку, примкнул штык, передернул затвор и неторопливо двинулся к большаку. Остальные, не сговариваясь, взяли наперевес винтовки, лязгнули затворы, загоняя патрон в патронник, и степенно, не торопясь, будто на работу, двинулись следом навстречу колонне.

Всего несколько часов назад они ощутили свое превосходство над ними. Трижды вал за валом накатывались на их батарею мадьяры и трижды откатывались назад, оставляя убитых и корчащихся от боли раненых. И вот теперь они снова, не опасаясь, топают по их земле, громко говорят и смеются. Может быть, над ними смеются. Насмехаются, что они отступают, сломленные их силой. Смеются от ощущения своей силы, своего превосходства. Нет, рано торжествуют. Не сломленные они, не бегущие в страхе – просто нет снарядов и осталось четыре винтовки и по паре обойм на брата. Вон как сбились плотно, посматривают по сторонам, значит боятся. Нет, не хозяева они этой земле и никогда не будут. А четыре винтовки, помноженные на силу духа и силу веры – это сила непреодолимая.

Проходя по улице, сержант будто споткнулся о взгляды замерших около плетня женщин, сделал шаг, другой, остановился, повернулся к ним, выцепил прищуренным глазом старика в нелепом для лета треухе и бабьей кацавейке, и глухо попросил:

– Пушку спрячьте, ладно? Нельзя её немцу оставлять. Простите нас и прощайте. – Он поклонился и размашисто зашагал, догоняя своих.

Они не торопясь прошли по улице, вышли за околицу и стали подниматься вверх по косогору, растягиваясь в цепочку. Колонна остановилась и мадьяры с недоумением, какой-то завороженностью и даже с опаской смотрели на этих странных русских, которые должны были сдаться по всем законам войны, но почему-то идут цепью. И блики уходящего в закат за горизонт солнца тускло плясали на кончиках штыков.

В колоне засуетились, заметались, закричали, повозочные торопливо разворачивали повозки, цепляясь колесами, кони ржали, высоко задирая натягиваемые поводьями головы. Раздались команды и несколько человек торопливо бросились устанавливать миномет. Первая мина легла далеко впереди, затем две сзади и тогда красноармейцы ускорили шаг, переходя на бег. Молча, без заполошного "ура!", стреляя на ходу, и было в этом что-то страшное и беспощадное. Мины рвались с сухим треском где-то сзади и лишь одна легла сбоку этой крохотной цепи, опрокинув одного из бегущих наземь. Остальные добежали почти до большака, неся смерть на кончиках своих штыков, и тогда по ним в упор ударил пулемет.

Хутор, замерев, смотрел на эту отчаянную атаку четверых. Бабы прижимали концы платков к глазам и заглушали рвущийся наружу крик. Когда сумерки накрыли подворья, бабы с детишками бросились к пушке и, облепив её, покатили к лесу. Следом ковылял, опираясь на палку, старик:

– Поспешай, бабы, поспешай, не то ерманец накроет, мать его тудыть.

Они скатили пушку в старицу и смотрели, как она медленно погружается в воду, как расходятся круги и образовавшаяся было полынья вновь затягивается ряской. Старик стянул треух и размашисто перекрестился:

– Здеся пока побудь, а как наши возвернутся – вызволим. Ишшо повоюешь. А вы, сороки,– дед обернулся к притихшим бабам, – молчок.

 

Бои местного значения. По сводкам Совинформбюро

 

30 июня на Курском направлении в течение дня шли напряжённые танковые бои. Наши танкисты, артиллеристы, лётчики и пехотинцы успешно громят танковые и пехотные части гитлеровцев.

В течение 1 июля на Курском направлении наши войска отбивали атаки немецко-фашистских войск. На некоторых участках происходили крупные танковые сражения. В ходе боёв противник понёс большие потери в людях и технике. В течение ночи на 2 июля на направлении наши войска отбивали атаки немецко-фашистских войск и нанесли противнику большие потери. ...Красноармейцы и командиры проявляют величайшее мужество и отвагу в борьбе с гитлеровцами. Когда у миномётчиков младшего лейтенанта Сорокина был израсходован весь запас мин, бойцы начали бить немцев из винтовок. Младший лейтенант Сорокин уничтожил 25 гитлеровцев, красноармейцы тов. Реус 35, тов. Гасанов более 30 гитлеровцев. ....В течение ночи на 3 июля на Курском направлении идут напряжённые бои, в ходе которых наши войска наносят противнику большие потери. По неполным данным, только за одни сутки немцы потеряли убитыми несколько тысяч солдат и офицеров. В течение 3 июля на Курском направлении наши войска отражали крупные и ожесточённые танковые атаки немецко-фашистских войск. Противник несёт огромные потери. За день боёв уничтожено более 250 танков и свыше 15.000 немецких солдат и офицеров.

После восьмимесячной героической обороны наши войска оставили Севастополь.

В течение ночи на 4 июля на Курском, Белгородском и Волчанском направлениях наши войска вели бои с противником.

На Курском направлении продолжаются ожесточённые бои. По неполным данным, частями под командованием тов. Парсегова за три дня боевых действий уничтожено несколько тысяч солдат и офицеров противника, принадлежащих преимущественно к третьему венгерскому корпусу. За это же время подбито и сожжено 63 немецких танка. ... В течение 4 июля на Курском направлении наши войска вели тяжёлые бои против танков и пехоты противника. На одном из участков этого направления наши войска отошли и заняли новые позиции.

В течение 6 июля наши войска вели жестокие бои западнее Воронежа и юго-западнее Старый Оскол. Наши войска оставили ряд населённых пунктов....

 

18 октября 1942 года. Особый отдел 13 армии. Продолжение

 

– ...Оглушило меня, – Лысков поморщился. – Когда очнулся – ночь, никого нет. Голова гудит, будто кувалдой шандарахнули. На востоке сполохи и канонада слышна. Кое-как поднялся и пошел. На третий день пятого числа попал в плен. Сначала прибился к нашим, вместе выходили, потом остановились на ночевку, а поутру сонных и взяли. Неделю был в лагере, бежал, опять в плен попал уже в Репьёвке. Бежал и опять неудачно. Четыре раза попадал в плен и четыре раза бежал. Вот, наконец, к своим вышел...

– Почему в атаку пошли? Ведь смерть верная.

– Не знаю. Злость какая-то взяла. Идут, как у себя дома. Весело идут, давно не ползали. Да и не думали тогда о смерти. Сила какая-то повела. Видел, как падали они – то ли от пуль наших, то ли со страху, но падали. А еще разбегались, ползали, орали... Понимаете, мы же до этого крошили их в капусту, а тут... Шли бы по-другому, может, и не тронули бы мы их. Стыдно, наверное, стало перед бабами да детишками – здоровые мужики, а убегаем. Не знаю, позвало что-то, силы дало, повело....

 

Послесловие

 

Старший сержант Лысков Яков Карпович, двадцати одного года от роду, вернется в строй – поверил особист! – будет награжден медалью "За боевые заслуги" и тремя (!) медалями "За отвагу". Первая – 25 марта 1942 года за два подбитых танка и отражение атаки. Третья – 27 марта 1945 года за подавленные пулеметные точки и отбитую атаку. Это уже в Восточной Пруссии. Представляли к "Славе", но сочли, что медали достаточно. Больше о нём ничего найти не удалось – затерялись следы солдата на дорогах войны.

Остальных троих и лейтенанта тоже установить не удалось – почти все штабные документы дивизии сгинули в окружении.

Пушку достанут из болота в лесу за Осиновским и поставят её на школьном дворе.

Сценарий я всё-таки написал. Что-то нашел в архивах, что-то в воспоминаниях фронтовиков. А ещё была та болотистая луговина, заросшая тростником, и был большак, тот самый большак, на котором второго июля 1942 года сошлись в смертельной схватке четверо красноармейцев и батальон второй венгерской армии.

Их похоронили в воронке мадьяры и офицер, задумчиво и каким-то любопытством глядя на погибших, вдруг подумал, что никакая сила не сможет сломить этих непонятных русских. Что сегодня они убили их, но не победили, и что на их место придут другие и убьют уже их. И что эта война не нужна ни ему, ни его гонведам....

Полторы сотни тысяч его соплеменников навсегда останутся в России. Ему повезет и он вернётся домой и, когда его внуки будут просить рассказать о войне, он будет задумчиво крутить в руках трубку и вспоминать этих русских, поднявшихся в штыковую. Вспоминать с уважением и сожалением, что сначала узнал их в бою, хотя именно это знание дает понимание величия народа, к которому ты пришел с войною.

2019

 

1 Н.Рачков. "Не правда это!". Стихи.

2 "Красноармейцы в немецком плену 1941-1945 гг. (по рассекреченным документам советской контрразведки, хранящимся в Государственно-политическом архиве Пермской области)". Сборник документов. Издание 2-ое. с изменениями и дополнениями. Пермское книжное издательство. Пермь. 2008.

3 Шиляев Дар Владимирович, актер Губкинского театра для детей и молодежи, исполнитель авторских песен, режиссер короткометражных фильмов.

4 За утерю документов командир 40-го армейского корпуса генерал-полковник Штумме, начальник штаба корпуса полковник Франц и командир 23-й танковой дивизии генерал-лейтенант барон фон Бойербург-Ленгсфельд были преданы суду военного трибунала.

5 По данным Е.А.Пушкаренко потери РККА в результате проведения Воронежско-Ворошиловградской операции ежесуточно составляли до 21 тыс. человек убитыми. Безвозвратные потери советский войск составили почти 371 тысячу человек, санитарные -198 тысяч.

Сергей Бережной (Белгород)


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"